— Командир! — орал он мне между очередями, скалясь. — А правда, что в раю кормят⁈

— Правда! — орал я. — Только за карточками в очереди стоять долго!

— Тогда подождём! Тут пока веселее!

И в этот момент в его позицию попало. Я не видел чем — миномётной миной, снарядом, не знаю. Видел только, как там, где секунду назад были Гонтаренко со своим пулемётом, встал куст огня и земли, а когда он опал, не было ни Гонтаренко, ни ZB. Ничего не было. Воронка и разбросанное железо, в котором уже не опознать ни человека, ни оружие. Их разнесло вместе, пулемётчика и пулемёт, в одно мгновение, насовсем, и только второй номер-Колька, ошеломленно трясущий головой на дне щели, напоминал о том, что расчет в третьем отделении все-таки был.

Я смотрел на это место полсекунды — больше не позволяли прущие на нас враги — и поймал себя на том, что в голове страшно и пусто щелкнуло: замолчал. Гонтаренко замолчал. Я привык к его непрекращающемуся трёпу, по которому, как по пульсу, измерял общий уровень морали личного состава: пока Гонтаренко шутит — держимся.

Колька что-то кричал, я кричал в ответ — «хвата винтовку и работай» — и решил не выяснять, кого мне будет не хватать больше: пулеметчика или его инструмента.

— Хасанов! — заорал я. — Держи лощину чем есть! Пулемёта нет!

— Понял! — откликнулся Хасанов, и третье отделение переключилось на винтовки и гранаты, латая дыру, которую оставил молчащий теперь ZB.

Лощину держали уже не свинцовым ливнем, а прицельным огнём поодиночке, с пугающей скоростью сжигая оставшиеся патроны. Немцы это почувствовали и усилили давление прямо по центру — там, где раньше не давала стена железа.

К полудню стало ясно, что одним огнём не удержим. Их было слишком много, наших слишком мало, а патронов ещё меньше. Цепь дошла до броска, и над нейтралкой поднялось то, чего я ждал и не любил больше всего:

— Nahkampf!!!

Немцы выпрямились, ускорились, пошли в штыки. Мы поднялись навстречу, потому что остановить их пулями было невозможо.

— Гранаты!!! — скомандовал я. — До конца! Россыпью! Все! И в штыки!

Полетели последние гранаты. Меньше десятка на всю роту — слёзы. Вдоль бруствера грохнуло, выкосило и отбросило передних, и мы с фашистами сошлись.

Перед сшибкой я успел сжечь остатки диска ППШ, врезал запрыгнувшему в щель немцу прикладом, встретил другого ножом Гарика и подхватил «Мосинку» со штыком — ей удобнее.

Первый налетел сверху, с бруствера, я принял его на штык снизу, в подреберье, провернул и сбросил с лезвия пинком — выдёргивать некогда, штык вязнет. Развернулся на хруст за спиной. Второй замахивался прикладом, широко, как дровосек. Дал ему довести замах вхолостую — шагнул внутрь, под руку, и достал гарькиным ножом под челюсть. Тёплое плеснуло на запястье. Перешагнул, не глядя.