Гурьев побагровел, шагнул вперёд, кулаки сжались. Здесь уже пришлось вмешаться:
— Так, мир! Антон, национальности это оружие капиталистов. Мы здесь — рабочие и крестьяне, а не русские, татары или евреи. Так, товарищ политрук?
— Так, командир.
— Да я… — скривился Гурьев, но я перебил.
— Лев — сапер. Чтобы взорвать мост, нужно знать его уязвимые точки. Дебил всю взрывчатку стратит, а мост только поцарапается. Лев — наш ключ к большим операциям. Ты же собрался до конца войны отбившихся от стада немцев пощипывать?
— Нет конечно!
— Значит все. Руки пожимать не приказываю, но разлагать коллектив не дам. Мы — в одной лодке, мужики. Перелаемся — ляжем здесь все без толку. Когда к своим выберемся — разбирайтесь как хотите, а пока… — я поднялся на ноги. — Дальше идем.
Мы подхватили поклажу и пошли дальше. Через двадцать минут я подозвал сапера:
— Лёва, знаешь мост… — я описал.
— Знаю, — кивнул он. — Конвоем по нему вели.
— Немцам этот мост очень нужен, — добавил я.
— Что рвать, что строить — с умом ко всему подходить надо, — улыбнулся он.
Глава 16
До моста мы шли двое суток, и за это время я понял, что прежней лёгкой жизни пришел конец.
Горы изменились. Раньше, в первые недели, немец в глубоком тылу чувствовал себя хозяином и был уверен, что ему бояться некого. Эта уверенность во многом и определила наш успех — мы били мягкие цели, среди которых оказался и Манштейн, чистили комендатуру, гуляли по лесу почти как у себя, а теперь воздуха стало меньше.
Над горами висел «рама». Я заметил ее на второе утро — двухфюзеляжный костыль-разведчик, такие нам под Севастополем много крови попортили. Она прочесывала квадраты, высматривала, вынюхивала — дымы, тропы, движение. Где-то там, наверху, в её кабине сидел корректировщик и наносил на карту всё, что шевелится. Опомнились короче немцы, поняли, что в их тихом тылу завелось что-то кусачее.
— Днем костры не жжем, — инструктировал я своих. — Совсем. Готовим ночью, в яме, на сухих дровах, чтоб без дыма. По открытому пространству не ходить — только лесом, под кронами. Увидите «раму» — замерли, не дёргаемся, движение она ловит. Кончилась лафа, мужики. Теперь по-серьёзному.
Шли осторожно, как не ходили раньше. И на второй день, перевалив через лесистый хребет, наткнулись на деревню. Точнее, на то, что от неё осталось.
Я почуял её раньше, чем увидел — по запаху. Горелым тянуло издалека — не свежей гарью, а застарелым, мокрым, тяжелым духом старого пожарища. Мы вышли на опушку, и внизу, в распадке, открылось пепелище. Десятка полтора дворов, и все — чёрные остовы. Печные трубы торчали над углями, как надгробия. Ни звука, ни собаки, ни петуха. Мертвая.