Группа встала. Я увидел, как у всех окаменели лица, и понял, о чём они думают, потому что сам подумал о том же в первую секунду. Это из-за нас. За наши дела. За Манштейна, за комендатуру. Немцы не нашли нас — так сожгли тех, кто под руку попался. Деревню. С людьми. В горле перехватило, в груди набух камень.

— Командир, — тихим, дрожащим голосом спросил Колька. — Это что же… это за нас, да? Это их — за нас?

Я отогнал шок и заставил себя думать рационально. Пепелище-то не новое, а даже если и новое — что, не воевать теперь, оккупантов задабривать⁈ Может и Москву без боя сдать⁈

— Стой, — велел я. — Молчи. Дай гляну.

Я пошёл вниз, к пожарищу. Пошёл смотреть — не из любопытства, а потому что нужно знать наверняка.

Не нужно было быть пожарным или следопытом, чтобы понять — угли-то старые. Не чёрные и жирные, как бывает после свежего пожара, а серые, обветренные, прибитые дождями, схваченные коркой. На головнях уже пробивалась плесень, кое-где зеленела трава — молодая, наглая, лезущая из мёртвой земли. Это — не неделя-другая. Я присел, тронул золу — холодная, слежавшаяся, не пахнущая уже ничем, кроме сырости и тлена. Я перевернул обгорелую балку — земля под ней была сухая, а на ней копошились мокрицы.

Три недели. Самое малое — три недели, а то и месяц. Это пожарище было старым. Меня накрыло черное, стыдное облегчение. Три недели назад нас тут и в помине не было. Мы тогда ещё даже из катакомб не вылезли, Манштейн был жив, комендатура была цела. До нас. Без нас. Не на нашей совести.

Радоваться над пожарищем, над пеплом людей, тому, что сожгли их не из-за тебя — это что-то, чего в человеке быть не должно. К черту.

Вернулся к своим с каменным лицом.

— Старое, — сказал я. — Месяц назад, не меньше. Не из-за наших подвигов, мужики.

Я увидел, как по лицам прошло то же, что у меня — сперва облегчение, потом стыд за облегчение, у кого мелькнул, у кого нет. Калюжный перекрестился. Колька шумно выдохнул.

— Слава богу, — вырвалось у него, и он тут же осёкся, поняв, что сказал «слава богу» над сожжённой деревней.

— Не слава богу, — тихо сказал Мальцев. — Нечему тут радоваться, Коля. Люди погибли. Что не из-за нас — не делает их живыми.

— Я не то хотел, — смутился Колька.

— Знаю, что не то, — сказал Мальцев. — Все мы не то хотели. Помолчим да пойдём. И запомним — вот за это с ними и воюем. Чтоб такого не было.

Помолчали. Хороший он был всё-таки политрук, Мальцев — когда говорил не казённое, а своё, выходило в самую точку. Мы постояли над мёртвой деревней, и каждый, думаю, дал себе какой-то зарок, а потом пошли дальше. К мосту. Делать свою работу — ту, ради которой и затевалось всё, и за которую вот так, пепелищами, расплачивалась земля.