Лев спустился к опорам — щуплый, в очках на бечевке, совершеннейший неуклюжий интеллигент с виду — и преобразился. Под мостом, в темноте, при свете прикрытого фонарика, появился другой человек: точный, спокойный, сосредоточенный, без единого лишнего движения. Он не суетился, не спешил, не дёргался. Он ходил вокруг опор, трогал кладку, что-то прикидывал, размещал заряды так и эдак, переставлял, тянул шнур. Лицо у него было отрешённое и довольное — лицо человека, который делает то, что умеет лучше всего на свете, и делает с любовью.

Я держал периметр, расставив своих на прикрытии, сам поглядывал то на дорогу, то на работающего внизу Льва. Гурьев, лежавший рядом со мной на прикрытии, тоже смотрел вниз, на сапёра, и я видел, что и в нём что-то ворочается. Он молчал. Не бухтел, не обзывал. Смотрел, как щуплый «жид слепошарый», которого он давеча списал в подвальные сидельцы, ловко и уверенно делает дело, которого ни сам Гурьев, ни кто из нас не сумел бы. Я не лез к Гурьеву с разговорами — пусть смотрит. Иное доходит до человека не через слова, а через глаза.

Лев провозился час, и к его концу я дергался и слушал ночь с тройным усердием. Долго, мать его, и каждая минута приближает потенциальные неприятности. Наконец, Лев вылез из-под моста перепачканный, довольный, прокладывая за собой шнур.

— Готово, командир, — доложил он шёпотом. — Уходим подальше, а то сильно рванет — пролеты все положит.

Мы отошли. Далеко, за поворот теснины, за скалу, чтоб не накрыло. Лев устроился с подрывной машинкой, глянул на меня — я кивнул.

— С богом, — сказал Калюжный.

— С наукой, — поправил Лев и крутанул.

Мост встал на дыбы.

Грохнуло так, что заложило уши и дрогнула земля под брюхом. В небо взметнулось пламя, дым, каменное крошево, обломки балок. Эхо заметалось по теснине, размножилось, ударило по горам. А когда осело и рассеялось, моста уже не было. Был провал, дымящиеся обрубки быков по краям и груда камня и битого дерева в речке внизу. Дорога кончилась. Немцам теперь сюда возить нечего и не по чему — пока новый не наведут, а это минимум недели.

— Красиво, Лева, — оценил я.

— Я ж говорил, — Лев поправил очки, и в темноте было слышно, что он улыбается, устало и счастливо. — Мосты — моя слабость. Жалко даже немного. Хороший был мост, старой работы. Это я не немца жалею — мост. Мост-то чем виноват?

— Философ, — хмыкнул Гурьев.

И в этом «философе» не было злобы, а было что-то почти уважительное. Лев глянул на Гурьева, чуть усмехнулся, но цепляться не стал — умный, понимает, что лёд тронулся и не надо торопить.