— Плохо, — согласился Калюжный. — Привыкли к Семёну Игнатьичу. И не похоронили даже… — он сжал зубы. — Кто теперь нас уму-разуму…
Он не договорил. Повисла наполненное одышкой и болезненным шипением тишина. Потом из темноты подал голос Лев:
— Я — не Мальцев. И не политрук, не обучали этому. Но я тоже коммунист. Партийный, с тридцать пятого. Знаю, как классовая борьба устроена, и знаю, что наше дело — правое!
Я посмотрел на него — на щуплого, в очках на бечёвке, перепачканного кровью и землёй сапёра, которого мы вытащили из подвала, откуда он неизбежно попал бы в концлагерь. И подумал, что, может, и не зря его судьба к нам прибила. Что место Мальцева не займёт никто, но эту ношу — говорить с людьми, держать дух — кто-то, может, и подхватит. По-своему.
— Попробуй, Лев Яковлевич, — сказал я. — Лишним не будет.
— Пробуй, Лёва, — поддержал Калюжный.
— Раз немец евреев изничтожить хочет, значит ты нам — первый союзник! — удивил Гурьев.
Нас снова стало восемь. Восемь, с пулемётом, с трофеями, израненных, и ухо отстреленное мне теперь носить до конца моих дней, сколько бы их не осталось.
Я повернул голову и посмотрел на оплаченный дорогой ценой пулемет. Война не спрашивает, она просто берет, а нам придется и дальше выгрызать у нее то, что поможет выжить.
Глава 19
В обжитом районе оставаться стало невозможно. Немцы занялись проблемой всерьез, словно и вправду стянув весь Рейх. Я бы хотел попрощаться с Карапетом, но придется идти по его данной еще при первой встрече наводке — на восход, через два хребта. «Связной» живет на маленьком татарском хуторе на пяток дворов. Зовут Бекиром — «скажете — Карапета, он поймет, мы с ним яблоками менялись. Хороший человек».
Дорога в дальние края заняла четыре ночи, перемежаясь ночевками в щелях. Остатки жратвы кончились, раны болели, накопленная усталость заставляла сгибать голову. Шли тяжело — Степан с поверхностной, но страшно болючей раной неуклюже сгибался, у меня гудела голова и болело ухо. Недавно смотрел на себя в луже — пуля слизнула половинку уха. Стабильно сбитые ноги и голод у всех — какой тут бодрый марш через горы?
«Рамы» над головой перестали летать на пятый день, но о легкой жизни приходилось только мечтать: патрули ходили по дорогам и тропам, наезжали на хутора с обысками. Не эпицентр, а всё ж немецкий тыл, ощетинившийся после наших дел. Мы крались, обходили, отлёживались, пропускали патрули — и всё-таки шли, на восход, через два хребта.
Хутор Бекира открылся нам на шестой день, после обеда… Он лежал в укромной складке гор, в стороне от всех дорог — несколько дворов, сады, огороды, пара отар на склоне. Тихое, забытое богом и почти забытое войной место. Мы понаблюдали за хутором полдня, убедились, что немцев нет, что живут там мирно — и под вечер я пошёл вниз, с Хасановым, осторожно, оставив остальных прикрывать.