Целы были не все, но живы — почти. Кольку зацепило по руке, вскользь, царапина. Калюжному осколком посекло щёку, кровил, но держался. Степану поцарапало ребра слева — шипел, матерился, но двигаться мог. Гурьев отделался ссадинами. Лев цел. Хасанов цел, как заговорённый. У меня — ухо, точнее, то, что от него осталось.

Политрук лежал на краю прогалины, за деревом, там, где упал в первые секунды боя. Головы, считай, не было.

— Некогда! — одернул я метнувшегося к политруку Гурьева. — Шмонаем немцев и уходим!!! Быстро, щас сюда весь Рейх нагрянет!

Ужасно, похоронить бы Семена Игнатьевича, но у нас нет времени на такую роскошь как горе, придется скорбеть потом, когда оторвёмся. Если оторвёмся.

Трофеи собрали быстро — автоматы, патроны, гранаты. Бросили часть своих «мосинок». Главный трофей — пулемет MG-34, без станка, на сошках. Тяжелый, и думаю немцам по горам его таскать не больно-то нравилось. Ничего, они терпели, значит и мы потерпим — пулемет очень нужен.

— Разменяли политрука на пулемет, — нервно, на адреналине пошутил Степан.

— Че несешь, дурной? — одернул его Калюжный.

Гурьев — самый здоровый, поэтому пулемет навьючили на него.

— Колька — вторым номером поступаешь, — велел я.

У пацана дернулось лицо — снова второй номер, только пулемет и пулеметчик теперь другие.

— Все, валим, — не дал я мужикам времени на рефлексию.

Уходили быстро, отрываясь, петляя, и я гнал группу, не давая останавливаться. Потом. Всё потом.

— Суки, ну какие суки… — мучительно, держась за бок, матерился на немцев Степан.

— Душевный мужик был политрук, — вздыхал Гурьев.

— Настоящий коммунист, — соглашался Лев.

Я молчал, шел и привыкал к замотанному уху — половину слуха временно потерял, и болит, сука, так, что выть хочется.

Оторвались только к ночи — измотанные, израненные, злые. Я рухнул на землю, зашипел из-за импульса в ухе, прикрыл глаза и выдохнул. Руки и ноги дрожали, воздух распирал горящие огнем легкие, напряжение отпускало, и на его место приходили пустота и осознание.

Нету больше политрука. Некому будет толкать унылые, вымученные, но одновременно странно эффективные хотя бы как повод для подколок речи. Некому будет находить слова тогда, когда больше ни у кого их нет. Я — командир. Я могу приказать, повести, сделать так, чтобы побольше моих выжило там, где выжить не должен был никто. А говорить с людьми так, чтобы у них в душе что-то поворачивалось, наполняло верой и заставляло держаться — этого я не умею, а Мальцев умел хорошо.

— Плохо без политрука будет, — сказал я тихо, не сразу заметив, что говорю вслух.