— Это в штаб бы передать, — вздохнул политрук на документы. — Лучше — сразу фронта.
— Было бы отлично, — согласился я, открывая матово поблескивающий кожей и позолотой планшет.
Тоже карты, документы и личные бумаги. Удостоверение.
Я открыл и не сразу понял. Похлопал глазами, посмотрел снова. Нет, не верю.
— Семен Игнатьевич, глянь, — протянул политруку.
— Erich von Manstein. Генерал-фельдмаршал, — машинально озвучил Мальцев и выронил удостоверение.
Сглотнув, я тихо, словно боясь спугнуть наваждение, спросил:
— Мы что, убили Манштейна?
— Полагаю, это — так, — в тон мне ответил политрук. — Ну-ка еще разок на всякий случай… — поднял удостоверение и прочитал снова.
Восемь голодных, чудом просочившихся через катакомбы павшего города оборванцев убили Манштейна. Убили случайно, просто от страшного голода и отчаяния.
— Кхм-кхм, — интеллигентно кашлянул в кулак Мальцев. — Полагаю, будет уместно донести до личного состава эту новость.
— Утром, — улыбнулся я. — А то хрен уснут.
Глава 14
Речку Хасанов нашёл на третий день после засады — не ручей, а настоящую горную речку, неглубокую, проточную, быструю с заводью под скальным козырьком, где вода стояла спокойно и можно было залезть по грудь. Мы к тому времени отошли далеко от дороги, петляли, путали след, и убедились, что погони нет — немцы в своём спокойном тылу, видать, ещё не разобрались, кто и куда подевал их грузовики. Можно было выдохнуть. И отмыться.
— Купаться будем, командир? — Колька смотрел на воду с вожделением, какого не вызывала даже трофейная колбаса.
— Будем, — ответил я. — По очереди. Половина моется, половина с оружием смотрит. Потом меняемся. И не орать там от восторга — вода водой, а немец немцем.
Вода была ледяная. По-настоящему ледяная, горная, от которой перехватывало дыхание и сводило всё тело. Сводило, как ни странно, приятно — когда на тебе корка в палец толщиной из севастопольской копоти, глины, пороховой гари, засохшего пота и засохшей крови, своей и чужой, въевшейся за недели так, что кожа под ней перестала быть кожей, ледяная вода это не мука, а блаженство. Я зашёл по грудь, окунулся с головой, и вода вокруг меня сразу пошла серо-бурыми разводами. Тёр себя пригоршней песка со дна вместо мочалки, тёр зло, с наслаждением, сдирая войну слой за слоем.
Рядом отфыркивался Калюжный, ухал, матерился от холода с восторгом.
— Васько! — орал он шёпотом, что само по себе смешно. — Это ж рай! Я неделю себя по запаху узнавал, а теперь, гляди, человеком пахну!
— Человеком ты ещё не пахнешь, — подколол я. — Но уже не покойником. Прогресс.