— За дорогой смотри, богатый! — осадил я.

Впервые за долгое время мы были не нищими, загнанными, голодными отступающими, а охотниками, взявшими богатую добычу. Это пьянило сильнее трофейного шнапса.

Я прошёлся по убитым. Снял документы, сгреб планшеты и бумаги с офицеров, не разбирая — потом посмотрим. Сунул всё в свой мешок, мы подхватили добычу — сколько унесли, нагрузившись как мулы — и ушли в лес, в горы, заметая следы и петляя. Машины оставили как есть. Пусть немцы гадают, кто это сделал в их спокойном тылу, где никаких партизан быть не должно.

На ближайшем привале мы перевязали бледного, но мужественно сжимающего зубы Федьку нормально. Усадили, разрезали рукав. Повезло пацану — пуля прошла навылет через мякоть предплечья, кость не задела, артерию не порвала. Дырка с двух сторон, крови много, но рана, по фронтовым меркам, пустяковая — чистая, сквозная, заживёт. Я перетянул, как умел, Мальцев помогал.

— Ну что, боец, — сказал я Федьке, который сидел бледный, закусив губу, и смотрел на свою замотанную руку с непонятным выражением. — Поздравляю с первым боевым ранением. Болит?

— Болит, — признался Федька.

— Болит — значит, жив, — ответил я.

И увидел, как по лицу пацана борются два чувства. С одной стороны — больно, страшно, рука не слушается, висит как чужая. А с другой — гордость. Настоящее боевое ранение, не царапина, не в учебке об колючку. Ранен в бою, как взрослый, как настоящий солдат. Не удержавшись, я подколол пацана:

— Теперь на хозяйстве тебя оставлять пока рука не заживет будем.

Гордость на его лице сменилась ужасом:

— Командир! Да я ж… да рука ж быстро заживет! И я и одной могу!

— Одной не можешь, — отрезал я. — Стрелять двумя руками надо. Пока не заживёт — будешь при лагере: костёр, дозор, готовка. Тоже дело.

— Это ж не дело, — убито сказал Федька. — Тыл.

— В тылу победа фронта куется, — напомнил Мальцев.

— Вот-вот, — поддакнул я.

Федька замолчал. Я его понимал — для пацана, который всю дорогу рвался доказать, что он боец, а не обуза, оказаться «на хозяйстве» было хуже самой раны. Пусть дуется. Дуется — значит живой.

На ночевку встали далеко, в укромной балке, уже затемно, когда оторвались наверняка, и сразу же устроили пир — вскрыли консервы, навалились на колбасу и галеты. После первого же укуса я пересмотрел свои взгляды на зайчатину — хорошо, конечно, но сейчас-то совсем другое дело!

Приказав отложить варку кофе до утра и ложиться спать, я забрался в мешок, посмотреть трофейные бумаги. Рядом посадил Мальцева — политрук знает немецкий. Первым делом — карты. Актуальность, полагаю, теперь быстро потеряют, но лучше, чем ходить вслепую.