Колька нырял как положено мальчишке, ненадолго забыв обо всем — и Севастополь, и павших товарищей, и Манштейна. Просто пацан в речке. Хасанов мылся молча, основательно, как делал всё. Гурьев фыркал и тёрся. Мальцев сначала привел в порядок одежду, и только потом полез в воду сам. Только Федька маялся на берегу — руку с раной мочить нельзя, он держал её на весу и завистливо смотрел, как плещутся остальные, и я разрешил ему ополоснуть здоровую половину, чтоб совсем не извёлся.

Сменной одежды не было, поэтому мы постирали, что могли, отжали, развесили на камнях сохнуть на солнце, а пока сохло — грелись голышом на тёплых валунах, и это тоже было блаженство, какого в той, прошлой жизни я не понимал и не ценил. Восемь голых мужиков на камнях посреди войны, чистые и сытые впервые за целую вечность.

— Слышь, командир, — поделился Гурьев, разглядывая свои отмытые руки с удивлением. — А я и забыл, что у меня кожа белая. Думал, такой и буду до конца войны — чёрный, как головешка.

— Почернеешь еще, — пообещал я. — Война длинная.

— Длинная, — вздохнул он.

Когда обсохли и оделись в полусырое, я устроил то, до чего у нас за беготнёй не доходили руки — инвентаризацию. Надо было понять, чем мы теперь богаты, потому что разбогатели мы на той дороге крепко, а добро, которое не сосчитано, считай наполовину потеряно.

Разложили всё на расстеленной немецкой плащ-палатке. Полюбовались, и я принялся перечислять, а политрук — записывать.

— Так. Автоматы, два MP. Восемь полным магазинов к ним. Россыпью патронов еще на столько же снарядить.

— На несколько боев при умелом использовании, — заметил Мальцев.

— Дальше, — продолжил я. — Три винтовки, патронов…

— Почти ящик.

— Почти ящик. Мы — богаты, мужики.

— Помянем фашистов, — предложил Калюжный.

Я продолжил:

— Пистолеты — три «парабеллума» и один «вальтер». Патронов — четыре магазина и одна пачка, больше не брали.

— Для ближнего боя достаточно, — решил политрук.

Я был согласен и перешел к следующему «лоту»:

— Гранаты-«колотушки», пятнадцать штук. Бинокль. Канистры с бензином — две по десять литров.

— Достаточно для добротной диверсии, — прокомментировал Петро вместо политрука.

— С арсеналами все, — продолжил я. — Теперь жратва…

Жратву считали с особым благоговением. Консервы, галеты, сухари, мука, перловка, колбаса, сало, кофе, шнапс, сигареты. По нашим меркам, после месяцев голода — сокровищница султана. Если смотреть не голодными глазами переживших осаду — так себе, но нам выбирать не приходится.

— Командир, — сказал Колька, прижимая к груди банку тушёнки, как родную. — А давай половину сразу сожрём? Чтоб уж наверняка.