Глава 11
Унтер упал на спину и не встал. Я передёрнул затвор и поймал в перекрестье следующего — того, кто махал рукой, поднимая залёгших. Попал. Третий штурм Севастополя начался для меня вот так буднично, с двух выстрелов по тем, без кого цепь идет хуже. Привычная работа, и омрачает ее даже не знание будущего, а знание количества оставшихся у роты патронов.
Фашисты пошли по всему фронту разом. После недели артиллерийского ада, перепахавшего наши позиции в лунный пейзаж, немцам казалось — и небезосновательно — что держать позиции здесь некому. Но мы держали. Из перемолотых щелей, из заваленных окопов поднимались серые, шатающиеся от голода и контузий люди и встречали наступающие цепи огнём. Ничего героического здесь не было — одна голая злость на тех, из-за кого пришлось неделю лежать в щели и из-за кого пришлось голодать многие месяцы.
— По местам! — не забывал я выкрикивать команды. — Подпускать! Бить наверняка — патронов мало!
Давно подвозов не было, и ротный строго-настрого запретил командирам и Бережному рассказывать бойцам настоящие цифры. Не цинками считать приходится, пачками.
Первым в моем отделении умер тот контуженный, которого зацепило взрывной волной, убившей Владимира. Немного отлежавшись ночью, утром он встал в строй — не было возможности его в тылы отлежаться нормально отвезти, каждый ствол на счету. Боец занял позицию как все, но команды слышал плохо и с опозданием. Когда немцы пошли на штурм, а для его прикрытия ударили минометы, боец замешкался и получил осколок в висок, умерев раньше, чем поняв отчего. Я даже имени его запомнить не успел — пришел позавчера, контузию получил вчера, а сегодня уже убило.
Цепи накатывали волнами — откатятся, перегруппируются, пойдут снова. У врага были силы, железо, у них было небо — над нами весь день висела «рама», корректировщик, и стоило где-то скопиться нашим, как туда тут же прилетало. У нас были камень, праведная злоба и тающий боезапас. Размен не в нашу пользу, и я это знал лучше всех — я же помнил, чем кончится. Но помнить и сдаться — разные вещи. Сдаться я не собирался. И никто рядом не собирался.
— Гонтаренко, длинными придержи лощину! — крикнул я.
ZB в руках Гонтаренко отозвался сразу — длинной, расчётливой очередью прошёлся по лощине, где скапливались враги для броска. Хороший пулемётчик. Лучший из всех, кого я знаю. Уже и Прохорова нет, с которым мы этот ZB добыли ещё под Одессой, а пулемет есть. Прошел с нами через все — эвакуацию, зиму, голод, и теперь продолжает стоять с нами на крайнем рубеже. Гонтаренко, даром что флотский, к нему прикипел похлеще, чем к жене. Шутил, что после войны заберёт домой и поставит в красный угол.