— Командира завалило! Третье отделение! Сюда!

Я даже не понял, как оказался там. Бомба — или тяжёлый снаряд, теперь уже не разобрать — легла у самого бруствера третьего отделения. Там, где была аккуратная щель с накатом, теперь дымилась развороченная яма. Одного бойца отбросило взрывом — он сидел, мотая головой, из ушей текло, смотрел перед собой и не понимал, где он. Контузило. Кого-то посекло осколками, уже перевязывали. А Владимира — завалило.

Накат блиндажа сложился внутрь, и брёвна с камнями придавили его по грудь. Откапывали уже несколько рук — Хасанов, Колька, ещё двое — расшвыривали землю и камни, не чувствуя, как сами в кровь обдирают ладони. Мальцев был там же — оглушённый, его той же волной шваркнуло о стенку, но он полз и разгребал вместе со всеми, мотая головой, не слыша сам себя.

Я присоединился, и мы вытащили Владимира. Быстро вытащили, минуты за три. Только это уже ничего не решало — увидев его грудь, я все понял. Бревна с камнями переломали ему ребра. Владимир был еще в сознании — смотрел на нас и моргал с удивительным спокойствием на лице.

— Володя, — сказал я, опускаясь рядом. — Мы тут.

— Завалило, что ль? — прохрипел он, и кровь из его рта проделала дорожку в пыли на подбородке и шее. — Вот же… — он закашлялся. — Не по-людски как-то, Вась. Не пулей.

— Лежи, не говори! — одернул его Хасанов, и у меня хватило сил немного удивиться этому порыву обычно молчаливого и спокойного как удав мужика.

— Помолчу, — ответил Владимир, но продолжил говорить. — Командир… Отделение сдаю. Сам решишь, кому… — он помолчал, с бульканьем и хрипом переводя дыхание. — Сережке моему напишите… — всхлипнул. — Чтобы коней больше не порт… — он со свистом выдохнул и замолчал.

Навсегда.

Протянув руку, я закрыл ему глаза:

— Напишу, Володь. Обо всем, напишу.

Поднял взгляд на с горечью глядящих на мертвого бойцов:

— Хасанов, принимай командование отделением!

— Так точно! — уныло козырнул тот.

Колька сидел у стенки. Белый, с разодранными ладонями, и смотрел на меня. Странно, но смотрел без обиды, которую носил в себе с момента назначения командиром Владимира. Понял и принял.

Снаряды и бомбы сыпались еще трое суток. Прямо в щели, под обстрелом, я написал письмо семье Владимира. Тяжело было, и совсем не от усталости и гудящей, невыспавшейся, голодной головы.

«Здравствуй, Сергей», — писал я. — «Пишет тебе командир твоего отца, лейтенант Сидорин. С болью и скорбью пишу тебе, что твоего отца больше нет. Ефрейтор Владимир Сергеевич Бочкарев героически погиб пятого июня при обороне Севастополя. Твой отец был лучшим из моих командиров отделений. Его, третье отделение, во всем Севастополе считалось лучшим. Бойцы слушали его не из устава, а из уважения. Владимир Сергеевич был крепким мужиком, и вся Чапаевская дивизия гордилась тем, что такой воин служил в ее рядах».