Светало. Калюжный не спал — сидел, курил, ждал меня. Традиция.
— Васько! — махнул мне рукой.
— Доброе! — махнул я в ответ.
Подошел, пожали руки:
— Як? — спросил Петро.
— Хорошо сходили, добыли рацию, стереотрубу и фашистов к ним.
— Прицела нема? — расстроился Калюжный.
— Нема пока, — признал я. — На вот, — достал галету, сломал пополам.
Петро затушил окурок, убрал остатки в кисет. Пожевали.
— Найдем еще, — оптимистично заявил Калюжный.
— А че нам, война длинная, — согласился я.
За морем поднималось солнце — яркий, розово-желтый кусочек круга слепил глаза.
— Вздремну пойду, — решил я.
— Вздремни, Васко.
Глава 4
Петренко вернулся из госпиталя позавчера утром, перед самым накатом. Пришёл с пополнением — взводу прислали четыре человека. Петренко среди них смотрелся ветераном: шинель обношенная, движения уверенные, рука — та, что с простреленным под Одессой бицепсом, — работала уже нормально, только морщился иногда, когда поднимал что-то тяжёлое.
— О, кто к нам пожаловал, — протянул Гонтаренко, увидев его. — Тарас Григорьич, собственной персоной. Отдохнул?
— Отдохнул, — буркнул Петренко, устраиваясь в каменной щели рядом со своими.
— Надолго к нам или так, проведать заскочил?
— Тьфу на тебя.
Посмеялись.
— Не, я серьёзно, — не отстал Гонтаренко. — Ты ж у нас по госпиталям — спец. В Одессе ногу прострелили — полежал. Потом руку — опять полежал. Силы-то накопил в больничке? А то мы тут пашем, а ты на простынках разлёживаешься, барин.
— Я те дам барина, — Петренко беззлобно показал кулак. — Меня под Одессой в бицепс навылет, между прочим. Два боевых ранения, а у тебя?
— Везучий ты, Тарас, — не смутился Гонтаренко. — Вечно так удачно цепляет — и не убило, и в тыл на покой. Ты вон, может, ногу высунь сегодня из-за камня, а? Глядишь, немец опять легонько подстрелит — снова на месяцок в чистую постельку. С кашей. С фельдшерицами.
Бойцы засмеялись. Петренко отмахнулся, но и сам ухмыльнулся.
— Дурак ты, Гонтаренко. Я воевать вернулся, а не ногами светить.
— Ну гляди, гляди. Я б на твоём месте поберёгся. Тебе ж везёт — грех не пользоваться.
— Отстань от человека, — вмешался Владимир, — Вернулся — и хорошо. Лишние руки нынче на вес золота. К пулемету нельзя тебе, — добавил для Петренко.
Тот пожал плечами — нет так нет.
* * *
Накат начался в восемь.
Двадцатое декабря было, наверное, самым тяжёлым днём второго штурма на нашем участке. Немцы бросили всё. Артиллерия молотила почти без пауз, авиация заходила волнами — «Юнкерсы» утюжили вторую линию, потом первую. И пехота — шли разреженными бесконечными волнами. Рвались к Северной бухте, а мы не пускали.