Не хочу документы Манштейна партизанам отдавать. Все равно протухли, а веры у меня к Назарову и Тищенко мало. Нос не дорос в маршальских бумагах копаться — вот на большой земле отдам с радостью, под опись и с получением подтверждающей бумажки, а пока — молчок.
— Чисто у тебя всё, Сидорин, — сказал наконец Тищенко, отрываясь от своих записей. — Складно. Не придерёшься. — Он внимательно посмотрел на меня. — Только уж больно вы лихие для горстки окруженцев. Конвой, говоришь, на дороге… комендатура… мост… Не многовато ли на восемь человек?
— Мало, — покачал я головой. — Хочется с размахом работать, но и за малости кровью плачено.
— Ну-ну, — протянул Тищенко, и не понять было, поверил или нет. — Проверим ещё, не обессудь. Запросим по своим каналам, кто такой Сидорин, числится ли. Время такое — верить на слово не положено.
— Ладно, — пожал я плечами.
На том и кончили. Я вышел из землянки особиста с двойственным чувством: с одной стороны, проверка — дело понятное, правильное даже, я бы и сам так. С другой — снова этот знакомый холодок под взглядом особого отдела, снова я под подозрением, как с Рудько, снова доказывай, что ты свой, а не враг. Видно, такая моя доля — быть не как все, и оттого вечно под прицелом у тех, чья работа — подозревать. Да и хрен с ним на самом деле, предъявить мне со всех сторон нечего — просто времени жалко.
Вечером я сидел у общего костра, ел из общего котла, слушал партизанский гомон вокруг — и впервые за много месяцев чувствовал, как с плеч сходит груз. Тот груз, что я нёс с самого падения Севастополя: ответственность за всё и за всех, в одиночку. Теперь над нами был Назаров. Был отряд. Была организация, дисциплина, связь, старшие, на кого можно переложить хоть часть тяжести.
— Прижились, командир? — подсел ко мне Калюжный, прихлёбывая из котелка. — А ничего тут. Сытнее, чем у нас было, и народу много. Гляди, даже миномёт у них есть.
— Какой миномёт? — не понял я.
— Да вон, — Калюжный кивнул в сторону одной из землянок, где под навесом, накрытое брезентом, стояло что-то на сошках. — Немецкий, трофейный. Я подходил, глядел. Только снарядов к нему всего ничего, пяток мин, не больше. Берегут, видать, на особый случай.
Я поглядел туда. И правда — немецкий миномёт. Пяток мин, значит? Немного, но в умелых руках и пяток мин — сила, особенно когда у тебя кроме винтовок ничего тяжелее нет.
— Прижились, Петро, — сказал я. — Поглядим, как оно дальше. Спим пока. Заслужили.
В ту ночь я впервые за безумно долгое время скомандовал общий отбой.
Глава 22
На первое дело в составе отряда мы отправились через три дня — когда раны мои и моих чуть затянулись, когда немного отъелись на скудных отрядных харчах, а Назаров присмотрелся к нам настолько, чтоб доверить боевую работу.