— А мы прошлой весной конвой раздолбали — загляденье! Впятером всего были, а положили человек двадцать немчуры и две машины спалили. Я лично гранатой грузовик — бах! — и нету грузовика.

— Был я там, — степенно подтвердил Кадушка, тот самый низкий, обвисший ворчун. — Было дело. Только не двадцать, Ковров, заливаешь. Десяток там был, не больше. И грузовик не ты гранатой, а Семёныч поджёг, из бутылки. Ты рядом стоял.

— Ну полтора десятка, — поторговался Ковров. — А всё одно красиво вышло. И грузовик считай что я — я ж Семёнычу бутылку подал!

Посмеялись. Тогда вступил другой, чернявый, с разбойничьей бородой, — его, как я расслышал, звали Тарас.

— Это что? — махнул он рукой. — Вот мы летом мост стерегли, так трёх мотоциклистов разом сняли, в упор, не пикнули даже…

— Брешешь, Тарас, — беззлобно вставил кто-то. — Двое там было.

— Трое! Один в кювет свалился, ты его не считал, а он был!

И пошло. Каждый норовил ввернуть своё, счёт убитых немцев рос с каждым рассказом, мотоциклисты множились, а грузовики горели всё ярче. Гурьев слушал-слушал, а потом, не утерпев, тоже встрял:

— Это что. Мы давеча комендатуру хлопнули, и в подвале нашли сапера нашего. Он, — улыбнулся. — Драпать просто так не захотел, ящик прихватил, а в нем — взрывчатка. Мы прямо оттуда крюк по пути к лагерю заложили и целый мост снесли.

— Тю-ю, — отмахнулся Ковров. — Нашли чем удивить! У нас этих мостов…

Послушали еще немного «хозяйских» баек, и в этот раз не выдержал Колька:

— А ты, Жирдяй, чего молчишь? Тоже небось роту положил?

— Не Жирдяй, а Жердяй, — вскинулся долговязый, и я увидел, что задело его по-настоящему. — Жердяй, понял? От жерди, что длинный. А не от жира. Жира на мне отродясь не было, гляди, — он хлопнул себя по тощему боку. — А кто Жирдяем дразнит, тому в ухо.

— Да ладно, ладно, — пошёл на попятный Колька. — Жердяй так Жердяй. Чего сразу в ухо?

— А того, — проворчал Жердяй, но отмяк. — Привязалось с детства это «жир», глаза б мои не глядели. Хоть бы раз кто по-человечески выговорил.

Я слушал всё это вполуха, со стороны, не лез, но отмечал, как мои и «хозяева» потихоньку сходятся, притираются друг к дружке. Народ оказался нормальный, свой, и я уже понимал, что приживёмся. Грызня грызнёй, похвальба похвальбой, а в деле это были битые, надёжные мужики.

Когда ливень приутих, Пантелеев поднял всех, и мы пошли дальше, к дороге. Место для засады Пантелеев выбрал толково — на дороге, в том месте, где она сужалась между склоном и обрывом, классическое место, я бы и сам такое выбрал. Расставил людей по склону, нарезал сектора, и тут я отметил, что делает он это грамотно, по уму, не хуже меня. Нам, моей четверке, достался участок с краю — простреливать дорогу на выходе из теснины.