— Да че там, Кузьма Лукич, — отмахнулся я. — Для себя же, считай, делал. Кстати… — я достал из кармана плитку шоколада. — Это вам, из уважения.
— Хо-хо! — оценил Бережной, взял подарок. — Дочке отправлю при случае.
Полевые кухни ожили, а следом ожили бойцы. Горячая каша с тушёнкой, галеты, концентраты — после недели на едва сдобренной крупой воде это был праздник. Ели, отъедались, повеселели, задвигались живее. Серая голодная вялость уходила с лиц.
— Командир, — сказал Гонтаренко, уплетая за обе щёки. — Ты б почаще к немцам в гости ходил. С таким приварком.
— Один раз сходил — и хватит, — ответил я. — Теперь они тот ход завалят, и больше так не выйдет. Это удача была, Гонтаренко. Один раз. Второй раз так гладко не бывает.
— А жаль.
— Ужасно жаль, — вздохнул я.
Глава 7
Ночью пришел корабль. Маленький, юркий катер. Почти чудом просочился между минами, батареями и под авиацией. Привёз патроны, гранаты, снаряды, немного медикаментов, чуть-чуть муки и — тяжёлый мешок писем. Последнее порадовало бойцов больше, чем все остальное вместе взятое.
В штольне перед пещерой Алиб… Бережного столпился народ — все, кто сейчас не на позиции. Немцы затихли, но с боевого дежурства народ снимать нельзя — надо быть идиотом, чтобы показывать врагу пустую линию обороны.
На столе у Старшины аккуратными стопками лежали письма. Можно было бы тупо выдать командирам для дальнейшей раздачи, но Бережной устроил событие, замаскировав его под процедуру — вызывал по одному для вручения.
— Гонтаренко.
— Я! — пулемётчик протолкался, цапнул конверт.
— Целых два тебе, — добавил второй старшина.
— У тебя че, две жены? — подколол Владимир.
— Дурной, чи шо? — хохотнул Гонтаренко. — От мамки и от сестры! Ты там своим скажи, шоб про хозяйство не писали, а самих кур заставили тебе отчеты писать!
Штольня грохнула. Я стоял у входа, прислонившись к камню, и смотрел на чужую радость. Чужую, но ценную и для меня. Как для командира в основном: у нас тут что-то вроде короткой белой полосы, сотканной из пассивности немцев, их жратвы и писем от родных. Короткая, но очень важная полоса.
— Бочкарёв.
Владимир взял свое письмо двумя руками, аккуратно, как голодный берет кусок хлеба, ушёл к свету у входа и стал читать, шевеля губами. Я знал, что будет дальше — в прошлый раз так же было. Дочитал, поднял голову, нашёл меня взглядом.
— Серёжка мой, — сказал он с тихой гордостью. — Кузню уже один держит. Пишет, отец, не серчай, что коня соседского запорол на ковке, рука дрогнула. А чего серчать? Парню пятнадцать, а он один за всю кузню. Я в его годы только мехи качал.