— Ну что, флотский, — сказал я Калюжному, потому что молчать дальше было нельзя, иначе сели бы и не встали. — К морю-то вышли.
— Вышли, — эхом отозвался он. — Васько, теперь петь учиться придется.
— Музыкальное образование есть у кого? — окинул я взглядом бойцов.
Колька угрюмо кивнул:
— Фортепиано.
— Хера себе! — удивился я.
Удивился и народ.
— Ноты брать командира научи, — велел Кольке Калюжный.
— Научу, — буркнул пацан.
Восемь рыл. Голодные, без пулемётов, без гранат, без жратвы, почти без патронов. Мосинку с оптикой я сберег, у Калюжного — «Токарев» с приколхоженным трофеем. Нож Гарика при мне, трубка Демина — тоже. Чапаевская дивизия разбита, физически уничтожена почти целиком, но мы, ее остатки, еще много-много раз дадим просраться немцам.
— Пошли, — поднялся я. — Темнеет. Уйдём подальше, пока ночь прикрывает.
И мы пошли в горы. Восемь голодранцев в чужом тылу, в начале июля сорок второго. Севастополь остался за спиной.
Глава 13
В первый день мы почти не разговаривали — ни сил, ни желания не осталось. Шли. С рассвета и дотемна, через занятые врагом горы, прочь от мёртвого города — я гнал группу, не давая рассиживаться, потому что знал: пока идём, держимся. Остановишься надолго — и накроет. Неизвестно, насколько долго и насколько сильно, и неизвестно, не догонят ли нас за это время немцы. Так что мы шли, карабкались по склонам, продирались сквозь колючий кустарник, и говорить не было ни сил, ни желания. Дрожащие, воющие от нагрузок ноги несли, а в голове было пусто и звонко, как после контузии. Лес вокруг стоял чужой, не наш, не русский и не украинский — дубняк пополам с грабом, скалы, осыпи. Красивый лес.
К ночи я нашёл то, что искал — неглубокую пещеру в скальном выступе, сухую, с одним входом, который легко перекрыть. Закуток, где можно было не ждать пули в спину хоть несколько часов. Загнал в неё своих, посадил Хасанова в дозор у входа, пообещав вскоре сменить его и развёл маленький костерок в глубине — так, чтобы снаружи было не видно.
Мужики ссыпались на камень, растянулись, привалились к стенам. Сначала молчали, не веря в то, что выбрались и хоть куда-то дошли, жевали завалявшиеся в карманах крошки и найденные днем неспелые ягоды, и я знал, что скоро лавину прорвет.
— Гонтаренко бы сейчас пошутил, — тихо сказал Калюжный, слепо глядя в огонь. — Про пещеру. Что мы к корням вернулись, в каменный век.
За первой течью плотина начала трескаться все глубже.
— Он бы сказал — теперь мы троглодиты, — подхватил Колька, и голос у пацана дрогнул. — Он это слово где-то выучил, троглодит, и всех им обзывал. Меня обзывал, — Колька шмыгнул. — А я не знал, что это, думал — обзывательство. А это пещерный человек просто.