— Ты потому и не пустил.

— Потому что задачей является только то, что можно решить, — скривился я. — Герои вокруг, Семен Игнатьевич, им за Родину помереть слаще меда. Рано и бесполезно сейчас.

Он посмотрел на меня в свете фонаря — долго, понимающе, как умел только он — и больше не спрашивал.

Реваза задело у самого выхода. В воздухе уже появилась свежая нотка, пламя окопной свечки в руках Гурьева заколебалось. И тут, в последней слепой стычке, по нам ударили из бокового хода. Мы отбились, проскочили, но Реваз с криком рухнул на землю.

Подхватили, оттащили подальше от опасного прохода. Я обернулся.

— Колено. Отбегался, — с поразительным спокойствием сообщил Реваз.

Я посветил. Отбегался.

— Дотащим, — ответил я. — Перевяжем, будешь как козел горный скакать.

— Другие поскачут, — грустно улыбнулся он. — Куда в горах с такой гирей? Ну-ка отпусти! — оттолкнул помогавших ему идти, заодно отобрав у Гурьева свой ДП. — Здесь сяду, — сел, пристроившись за камнем. — Удобно, горловина. У меня треть диска. Как раз проститься, — издал тихий смешок. — Не сберег я Гочу, командир. Так хоть вас сберегу. И за Гочу. Иди, не обижай.

Реваз был прав — раненого в колено через горы не вынести, а один ствол в горловине купит остальным выход. Всё правильно. И всё во мне орало против. Но за спиной семеро живых, и мне нужно их выводить.

— Прощай, Реваз, — сказал я.

— Почаще пой, командир, — выдал напутствие Реваз, разворачивая пулемет в темноту. — Не умеешь, а пой. За меня.

Мы пошли. Я гнал группу на серое пятно света впереди. А сзади, в оставленной тьме, Реваз запел. По-грузински, тягуче, как пел над Гочей, как пел в новогоднюю ночь. Слов мы и тогда не понимали, не поняли и теперь. И сквозь песню — ровно, по разу — бил его пулемёт. Пел и стрелял. Стрелял и пел.

Я не оборачивался. Нельзя. Вёл людей и слушал спиной, как грузин из-под Телави отдаёт нам последнюю треть диска и последнюю свою песню. Колька зажал зубы. Калюжный шёл каменный.

Песня оборвалась раньше выстрелов. Потом смолкли и выстрелы. Тишина за спиной была хуже всякого грохота.

К балкам мы вышли в сумерках — дальним ходом, старой контрабандистской штольней, о которой немцы не знали и знать не могли. Выползли наверх грязные, обгорелые, ослепшие от двух фонарей, отвыкшие от неба.

Я пересчитал. Восемь.

Я, Калюжный, Колька, Хасанов, Федька, Гурьев, Мальцев. И один ротный боец — Степан, тихий, которого я и не знал толком, а вот дошёл. Над нами стояло небо, которому без разницы кто и что там, внизу, оккупировал или удержал. Впереди, в сумерках темнели горы.