Петренко я потерял из виду на минуту — в общей каше. А когда увидел снова, было поздно. Он отходил, как все, спиной к камням, отбиваясь от наседавшего немца винтовкой. И почти отбился — сбил немца с ног прикладом. Но сзади, из-за камня, на него вышел второй — которого Петренко не видел. И всадил штык под лопатку.

Петренко выгнулся. Я был метрах в десяти, заорал, вскинул ППШ, немца отбросило, я добил второго и в пару прыжков оказался рядом. Петренко лежал на боку. Штык вошёл глубоко, под левую лопатку — немец бил от души, на всю длину. Кровь шла толчками. Петренко хрипел, пытался что-то сказать, рука скребла по камню.

— Тарас!

Он глянул на меня. Узнал. Губы дёрнулись — не то слово, не то просто судорога. И обмяк. Быстро — штык, видимо, достал до сердца или крупного сосуда. Не мучился долго.

Тракторист с Полтавщины. Две пули пережил, два госпиталя. Вернулся отрабатывать больничные. Не было времени. Я схватил тело Петренко за ремень, поволок — есть роскошь так сделать. Калюжный подхватил с другой стороны. Доволокли до второй линии, свалились в щель.

* * *

На второй линии мы закрепились. Она была выше, удобнее — немцам пришлось бы лезть к нам в гору, по почти открытому пространству. Они попытались, умылись кровью и откатились обратно на нашу бывшую первую линию. Ситуация стабилизировалась, и мы смогли похоронить наших на общем кладбище в ложбинке. В братскую могилу легли четверо — Петренко, Васильев, Лукин и Демидов. Горько. Всем горько — другие взводы тоже поредели.

Гонтаренко стоял над могилой и отводил взгляд.

— Шо ж ты, Тарас? — грустно спросил он. — Тебя ж пули не брали. Два раза цепляло — и оба мимо смерти. Везучий, говорю, был, — он сглотнул. — А штык — вон. Штык, значит, не отвело.

— Война, — буркнул Калюжный.

— Че теперь, — кивнул Владимир.

— Не повезло, — повторил не раз от меня слышанное Колька.

— Земля пухом, — подытожил я и бросил горсть земли и камней. — Отработал, Тарас. Отдыхай спокойно.

Подошел Калюжный с кисетом. Скрутили, закурили. За мужиков.

— Обидно за Тараса, — сказал он. — Не в бою толком, а в свалке. Штыком, как в гражданскую.

— В рукопашной все так. Не разбирает — тракторист ты или кто.

— Гонтаренко убивается.

— Отпустит, — я затянулся. — Сам же сказал верно: от пули везучий был, от штыка нет. Глупо, а правда.

— Глупо, — согласился Калюжный. — Вся война глупая. Только деваться некуда.

— Некуда.

Мы докурили, разошлись по своим делам, а под вечер над позициями пронеслась радостная весть — прибыло снабжение. Не ждали — сильно последнее время сбоит, но море пока под нашем контролем, и хорошо, что этим пользуются.