Я распределил людей по склону так, чтоб перекрыть дорогу огнём с разных точек, при этом не побив друг дружку. Снайперку — себе, на дальнюю точку, выбивать тех, кто опомнится. Три патрона всего. Калюжного с его «Токаревым» и цейсом — на вторую точку. У него патрона вообще два. Остальных — ближе, на кинжальный огонь в упор. Федьку, Кольку, Степана — под руку Хасанову, чтоб приглядывал за молодыми. Мальцева — ко мне.

— Ждём подходящую цель, — скомандовал я. — Не первую попавшуюся. Малую, мягкую. Чтоб быстро.

Ждали полдня, затаившись над дорогой. Прошла колонна — большая, с бронёй, и мы ее пропустили. Прошёл мотоцикл, и его тоже пропустили: мелочь, не стоит шума. А потом, ближе к вечеру, в теснину втянулось то, что надо: пара легковых машин и грузовик за ними. Несколько человек, расслабленные, оружие не в руках — едут себе по спокойному тылу. Мелкая, мягкая цель.

— Эта, — выдохнул я. — По команде. Ждать.

Машины сбросили скорость на повороте, втянулись в теснину, подставились.

Я нажал, мужики сразу же подхватили. Всё решилось в первые секунды. Первым залпом мы выбили водителей — машины ткнулись, одна в скалу, другая встала поперёк. Я снял из снайперки офицера, который вскинулся в первой легковушке, потом второго, который потянулся к кобуре. Калюжный снял офицера в другой машине. Внизу хлестали в упор Хасанов с ребятами. Немцы не успели сделать ничего, кроме чьей-то длинной, почти слепой очереди из автомата.

— А-а-а!!! — раздался из кустов Федькин крик.

Орать может, значит жить будет.

— Перевязать! — скомандовал я. — Остальные — вперед! Добить!

Колька с медпакетом зашуршал в кустах, а мы пробежались вдоль машин, добив парочку шевелившихся недобитков.

— Гребем! — велел я мужикам и заглянул в кусты. — Жив? — спросил Федьку.

Его левую руку перематывал Колька.

— Жив, командир, — ответил Федор.

— Левую навылет, командир, — поведал Колька.

— Лечитесь, — оставил их я и вернулся на дорогу.

Фрицы нам попались богатые. В грузовике — ящики с консервами, галеты, сухари, шнапс, сигареты, мешок настоящего кофе, круги колбасы, мешки с мукой и перловкой. Патроны — винтовочные и к автоматам. Гранаты. Два автомата, пистолеты и винтовки с убитых, бинокль, канистры с бензином, какие-то одеяла, тёплые вещи. Для нашей нищей восьмёрки это было настоящее богатство, и на моем лице появилась улыбка. Это вам не в окопах насмерть стоять, здесь пространство для маневра пошире. Мужики, таская ящики, гоготали, как дети, тискали колбасу, нюхали кофе, примеряли немецкие куртки.

— Командир! — орал снизу Калюжный, который вообще-то был поставлен «на шухер». — Тут жратвы на месяц! И патронов! Мы теперь богатые!