За столом, за чаем, разговорились. Бекир расспрашивал осторожно, мы отвечали уклончиво, но кое-что он рассказал и сам — про житьё под немцем. Без жалоб, скупо, как рассказывают о погоде, которую не изменить.

— Тихо у нас покуда. В глуши живём, немец редко суется. А в больших сёлах — худо. — Он отхлебнул чаю. — У соседа, в Коуше, ружьё нашли при обыске. Старое, охотничье, ещё дедово, он на зайца ходил. Полицай донес. Свой же. Выслужиться захотел. Немцы пришли, ружьё нашли, и соседа повесили. За ружьё на зайца. Прямо на воротах своих и повесили, чтоб другим неповадно, — Бекир помолчал, глядя в чашку. — А полицай тот и сейчас ходит, грудь колесом. Сосед в земле, а он ходит.

Мы молчали — что тут скажешь? И так понятно все дальше некуда — верит Бекир Карапету и нам, а если верит зря — будет на собственных воротах висеть, а жена и дети умрут попозже, в концлагере.

Банька у Бекира была маленькая, потемневшая от времени и влаги, но справная. Тесновата, с каменкой и полком в два яруса — целиком даже при всем желании и полном пренебрежении правилами бы не поместились: тут и втроем хрен разминешься. Но — настоящая баня! С настоящим жаром! С настоящей горячей водой! После гор это не помывка, а настоящее блаженство!

Мылись, разбившись по парам и сменяя друг дружку на дальнем и ближнем охранении. Мы с Колькой парились последними, уже в сумерках. Колька, отмякший, разомлевший, плескался, кряхтел от удовольствия, тёр себя докрасна, и впервые за долгое время был просто пацаном в бане, а не бойцом. Я сидел на нижнем полке, отмокал и чувствовал, как из тела уходит казавшаяся вековой усталость, как расслабляются задеревеневшие мышцы и время от времени аккуратно смачивал повязку на ухе — жжется, сволочь, но того стоит.

С улицы донесся условный свист. Я мгновенно подобрался, все банное настроение полетело в утиль.

— Колька, слышал? — тихо спросил я пацана.

Пацан застыл, голый, с расширенными глазами, не знаю, что делать в такой ситуации. Снаружи раздался еще один наш сигнал, совсем плохой, потому что он сообщил нам о невозможности свалить из бани — вокруг глаза и уши.

Следом раздался скрип колес, лающая речь немцев и всхрипы лошадей. Я выглянул в щель банной двери — осторожно, одним глазом. Так и есть. Во двор хутора въезжал немецкий патруль — усиленный, человек шесть или семь, конные и при телеге. Не по нашу душу, я сразу понял по тому, как они держались — буднично, лениво, не настороженно. Объезжали хутора, забирали продовольствие, проверяли. Рутина. Они и не знали, что мы тут, просто приехали посмотреть и поставить галочку в ведомости.