Надежды, однако, мы не теряли, и регулярно ходили к дорогам посмотреть. Пришли и сегодня. Залегли над знакомым поворотом, стали смотреть, и сначала обрадовались.

По дороге, со стороны посёлка, тянулся обоз. Маленький. Подозрительно маленький — две подводы да грузовичок, и охраны при них всего ничего, человека три-четыре, и те расхлябанные, едут себе. Мягкая цель. Как раз то, что нам надо. Лежащий рядом Гурьев оживился, зашептал:

— Командир, а давай! Их же раз-два и обчёлся! Возьмём, как тех, с Манштейном! Жратвы небось полные подводы!

Я смотрел на этот обоз и чувствовал, как жопа чувствует неладное. Слишком хорошо. Слишком вовремя. Слишком необычно для установленного немцами режима повышенной готовности. А раз настолько необычно, значит кто-то специально приказал.

— Стой, — сказал я тихо. — Не дёргайся. Гляди дальше. Гляди по сторонам, не на обоз.

— Чего глядеть? — не понял Гурьев. — Вон жратва едет.

— Это не жратва, а сыр, Антон, — ответил я. — Бесплатный сыр где бывает?

И тут Хасанов, который всё это время молча шарил глазами по склонам, тихо сказал:

— Командир. Там. Выше дороги, в кустах. И справа, за камнями. Люди. Не шевелятся. Ждут.

Я проследил за его взглядом и увидел. Выше дороги, на склонах, по обе стороны от того места, где обоз входил в удобную для засады теснину, прятались люди. Много. Затаившиеся, неподвижные, в маскировке, с оружием. Группа захвата. Целая рота, может, рассованная по склонам и ждущая, когда дурак клюнет на беззащитный обоз, сунется его брать — и окажется в огневом мешке, под перекрёстным, без выхода.

Капкан.

— Вот оно что, — выдохнул Гурьев, тоже разглядев. Лицо у него вытянулось. — Это они нас… на живца?

— На живца, — подтвердил я. — Ладно, нечего тут ловить. Уходим тихонько.

Мы отползли — медленно, осторожно, не потревожив ни ветки, потому что теперь я знал, сколько глаз смотрит на эту дорогу. Отползли, ушли в лес, и только там, отойдя почти на километр, я перевёл дух. Близко. Кабы не привычка той жизни не верить лёгкой добыче, кабы не Хасанов с его глазом — лежали бы мы сейчас в той теснине все втроём, а потом немцы пошли бы по нашему следу к остальным.

В лагерь возвращались другим маршрутом, потому что над прошлым висела «Рама». Шли через лесок, и на опушке увидели то, что ждет нас в случае провала.

Их было трое. Партизаны. Незнакомые. Они висели на деревьях, выставленные напоказ, чтоб видел всякий, кто пройдёт. Висели уже не первый день. Умирали мужики плохо. На груди — вырезанные звезды, все тело в порезах и ожогах. Кулаки сжались, до боли захотелось обрушить их на гнилые рожи карателей. Бить, бить и бить, разбивая костяшки и разбрызгивая по округе содержимое черепов предателей. Сжав зубы, я закрыл глаза и глубоко вдохнул, прогоняя наваждение.