— Сколько ушло? — свинцовым голосом спросил Крид, медленно поднимая тяжелый взгляд на офицера охраны.
— Десять человек, товарищ майор. Все — верхушка. За ними по снегу автоматчики с собаками пошли, но пес через полкилометра скололся: они стрелочный сарай подожгли, скипидаром следы залили и ушли в сторону поселка Косино. А там дачи, лес, товарные ветки на окружную дорогу… Растворились, как дым.
Громов негромко, витиевато выругался сквозь зубы, выразительно посмотрев на Платонова:
— Десять матерых волков с винтовками посреди метели в двадцати верстах от Таганской площади. Это не шпана с вокзалов, Леха. Если они в город просочатся — здесь такая резня начнется, что сорок первый год тихим раем покажется.
Крид поднялся из-за стола во весь свой циклопический рост. Огромная ладонь майора тяжело опустилась на спинку стула, дерево жалобно скрипнуло под страшным давлением:
— Дело не просто в побеге, капитан. Этим эшелоном из Заполярья этапировали Сабира Татарина. Слыхали про такого?
Платонов быстро перебрал в памяти картотеку МУРа, но память реципиента отозвалась лишь смутным холодком. Зато Грач при этом имени заметно побледнел, пальцы его сами собой сжались в кулаки:
— Татарин?.. Тот самый, что в сорок восьмом на Колыме восстание «правильных воров» поднял? Который сучьи бараки живьем сжигал вместе со стукачами и бригадирами?
— Он самый, — Крид подошел к окну, глядя на круговерть снега за стеклом. — Сабир Валеев, он же Татарин. Три судимости за вооруженный разбой, двенадцать побегов из лагерей, на руках крови больше, чем воды в Яузе. До войны держал под собой всю воровскую Москву от Марьиной Рощи до Хамовников. В лагерях его пытались «раскороновать», переломать через колено — не вышло. Он шел сюда не просто так. Он бежал, чтобы навести свой порядок. До него дошли слухи, что столичные урки легли под «ссученных» фронтовиков и делят барыши с торговой мафией. Татарин идет резать. Резать всех, кто предал старый воровской закон.
В кабинете повисла тяжелая, гулкая тишина, прерываемая лишь завыванием вьюги в вентиляционной отдушине.
Картина прояснилась с пугающей отчетливостью. Лагерная «сучья война» — страшная, безжалостная бойня между ворами старой формации, отрицавшими любое сотрудничество с государством, и «ссученными» уголовниками, взявшими в войну оружие или пошедшими на службу лагерной администрации, — выплеснулась за колючую проволоку Севера. И теперь этот кровавый каток катился прямо в заснеженную Москву. Десять вооруженных головорезов, знающих каждую подворотню и каждый коллектор столицы, шли сводить старые счеты.