— Машина во дворе, — оборвал молчание Крид, застегивая китель на все пуговицы. — Лейтенант, марш в дежурку, писать объяснительную для трибунала. Платонов, Громов — со мной на разъезд. Посмотрим на этот пропиленный пол своими глазами, пока следы окончательно не занесло. Оружие проверить, патронов взять двойной боекомплект. Если наткнемся на группу Татарина в пригороде — живыми брать не требую. Стрелять на поражение. По коням!
Через пять минут тяжелая штабная «победа» убойного отдела, взметая колесами сугробы на Петровке, вылетела за ворота и растворилась в белой снежной круговерти, неся сыщиков навстречу первой лагерной буре.
К вечеру метель над Таганской площадью разгулялась с такой силой, что кованые фонари на углах едва пробивали круговерть мутными желтыми пятнами. Снег наметало выше колена, полуторки буксовали у перекрестков, а редкие пешеходы жались к стенам старых купеческих двухэтажек, натягивая воротники до самых шапок.
Штабная «победа» с визгом тормозов вломилась в сугроб у чайной треста столовых Ждановского района — приземистого кирпичного строения в тупике за товарными путями Рязанского направления.
Возле крыльца, переминаясь в огромных постовых валенках, стояли двое сержантов милиции с карабинами наперевес. Завидев выбравшегося из машины Крида в расстегнутом полушубке и идущих следом оперов, старший сержант торопливо приложил рукавицу к ушанке:
— Здравия желаем, товарищ майор! Мы оцепление держим, никого из зевак не пускали, только фельдшера из райбольницы да понятых из железнодорожной конторы.
— Внутри кто? — Крид даже не притормозил, стряхивая снег с папахи.
— Начальник Ждановского райотдела капитан Сорокин. И… покойники, гражданин майор. Все там. Жуткое дело, товарищи командиры. Чистый забой.
Платонов шагнул в сени вслед за майором, придерживая левое предплечье. Запах ударил в лицо сразу, стоило отворить обитую драным войлоком дверь: густая, липкая смесь остывающего крепкого чая, пережженного подсолнечного масла, сырого табачного чада и тяжелого, удушливого духа свежей, еще не запекшейся крови.
В просторном зале с низкими сводчатыми потолками стояла мертвая, неестественная тишина. Огромный пузатый тульский самовар на раздаточной стойке уже не кипел, а лишь глухо пощелкивал остывающими медными боками. На полу между опрокинутыми дубовыми табуретами валялись разбитые граненые стаканы, растоптанные баранки и серые холщовые салфетки, пропитанные бурой жижей.
У широкого круглого стола в центре залы стоял капитан милиции Сорокин. Офицер был бледен, пальцы его нервно теребили кожаный хлястик планшетки, а на расстегнутом воротнике кителя блестели капли пота. Рядом с ним, присев на корточки с блокнотом на коленях, уже работала Вера Шестакова. Ее темный шерстяной берет лежал на краю стойки, карандаш быстро и сухо чиркал по протокольному бланку, а на тонком, напряженном лице читалась привычная для нее профессиональная, злая сосредоточенность.