— Сучья метка, — глухо уронил Крид, заглядывая через плечо старлея. — Чистая лагерная расправа. Крюк для старых воров был первым врагом. Он автомат в руки взял, присягу принял, с лагерной администрацией корешился. По воровскому закону тридцатых годов — предал масть, «ссучился».
— А остальные кто? — спросил Алексей, осматривая карманы второго убитого — сухопарого парня с перебитыми пальцами карманника.
— Его подручные, — ответила Вера, сверяясь с набросками в протоколе. — Двое бывших фронтовиков из комендантской роты, двое с судимостями за кражи на железной дороге. Они держали под собой весь сбыт с рязанских складов. Ни один груз без их ведома не разгружался. Деньги у них не тронули — посмотрите, во внутренних карманах пачки гознаковских сотенных, золотые часы на запястьях целы. Шли не грабить.
— Шли убивать, — закончил за нее Платонов, поднимаясь с корточек.
Сыщик подошел к подоконнику, где на слое замерзшей пыли что-то темнело.
Это был кусок фанеры от ящика из-под ястычной икры. На чистой белой стороне жирным черным углем из печи была начерчена короткая, ломаная надпись:
«Здесь похоронен закон сучий. Кто к ворам спиной повернулся — тому земля пухом не будет. Сабир» .
А под надписью лежал маленький, вырезанный из алюминиевой ложки лагерный кулончик в виде волчьего клыка на крученой суровой нитке.
— Сабир Татарин… — прошептал Громов, сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев. — Быстро он обернулся. Утром эшелон под Панками распороли, а к вечеру уже на Таганке людей режут, как баранов. Значит, у него в городе есть верная берлога. Есть оружие, есть наводчики.
— Не просто наводчики, Костя, — Платонов обернулся к напарнику, чувствуя, как внутри закипает холодная, аналитическая злость. — Чтобы взять пятерых тертых мужиков без единого выстрела в центре Москвы, нужно знать их привычки до минуты. Знать, в какой чайной они собираются перед сменой, кто сидит спиной к двери, кто держит прислугу. Татарину слили Крюка свои же. Те, кто испугался резни и решил переметнуться на сторону старых законников.
Крид медленно подошел к выходу, распахнул дверь, впуская в душное нутро чайной ледяной вихрь таганской метели. Снег мгновенно запорошил порог, оседая на сапогах милиционеров белыми искрами.
— Сорокин, — майор повернулся к начальнику райотдела, и голос великана зазвучал тяжело, словно набат на пожарной каланче. — Трупы упаковать, свезти в морг на Пироговку под усиленный конвой. Свидетелей прочесать до десятого колена. Если хоть одно слово про эту записку утечет в город — сниму погоны прямо перед строем.