— Здравствуй, Сорокин, — Крид остановился посреди залы, окинув взглядом стол. — Докладывай по существу.
Капитан тяжело сглотнул, указав рукой на тела:
— Время происшествия — между шестнадцатью и семнадцатью часами, аккурат когда метель в полную силу ударила. Чайная эта глухая, перед закрытием сюда случайные редко заглядывают, в основном шофера с перевалки да артельщики с кожзавода. Раздатчицу — бабу Клаву — нашли в посудомоечной, без памяти лежала: ее обухом по затылку приголубили, жива осталась, но показаний дать пока не может, в бреду всё. А этих… этих сняли за пару минут. Ни единого выстрела. Ни шума, ни крика. Соседний стрелочник только заметил, как из чайной трое в черных полушубках вышли и в сторону товарных тупиков припустили.
Платонов подошел ближе, опустившись рядом с Шестаковой.
Девушка подняла на него глаза — темные, бездонные, полные скрытого напряжения:
— Пятеро, Алексей. Все — наглухо. Работали узкими длинными лезвиями, скорее всего — сапожными швайками или лагерными «пиками» из кованой проволоки. Удары профессиональные, без замаха, прямо под основание черепа и в яремную вену. Они даже за оружие схватиться не успели.
Сыщик медленно перевел взгляд на убитых.
Картина была жуткой и показательной. За столом сидели пятеро крепких мужчин в добротной, совсем не лагерной одежде: синие диагоналевые галифе, хромовые сапоги на наборных каблуках, тонкие шерстяные джемперы под расстегнутыми бекешами. На столе между ними стояли две недопитые бутылки «Столичной», глубокая тарелка с солеными огурцами и веером рассыпанная колода самодельных карт-«стирок», нарезанных из журнальных обложек.
Тот, что сидел во главе стола — коренастый мужик лет сорока с рябым лицом и золотой фиксой, тускло поблескивавшей из-под оскаленных губ, — лежал щекой прямо в тарелке с огурцами. Из разорванного горла на белую скатерть натекла тяжелая багровая лужа, в которой плавала червонная дама. Рука покойника судорожно сжимала вилку с наколотым грибом.
Грач обошел стол, осторожно приподнял полу суконного полушубка рябого и присвистнул сквозь зубы:
— Ба, да это ж Петька Крюк! Знаменитая личность на Марьиной Роще! До войны щипачей на Сухаревке держал, а в сорок втором добровольцем в штрафную роту ушел, кровью смыл, до сержанта дослужился. А после Победы на Каланчевке объявился — рулил привокзальными артелями, вагоны с дефицитом пристраивал. Леха, глянь на грудь ему.
Платонов кончиком перочинного ножа отвернул воротник шелковой сорочки убитого.
На волосатой груди Крюка синела лагерная татуировка: пятиконечная звезда, пробитая штыком, и надпись полууставным шрифтом: «Служу трудовому народу!». А поперек этой звезды темнел глубокий, кривой разрез — свежий, нанесенный уже мертвому телу. Кожу вспороли крест-накрест, словно зачеркивая солдатскую отметину.