А затем Платонов взялся за главное.
На гранитном выступе моста, прямо над речной стремниной, кисть уверенно наметила первый силуэт.
Широкая, монументальная спина в расстегнутом демисезонном пальто, тяжелые плечи и грива седых волос, схваченных вечерним ветром. Крид. Майор стоял, опершись кулаками о чугунное литье перил, словно держал на себе всю тяжесть нависшего над столицей предгрозового неба. В этой фигуре не было показного величия: только бесконечное терпение часового, который за тысячелетия похоронил империи и богов, но остался верен своему бессменному посту на этой набережной. Пара скупых мазков белилами на висках — и на полотне ожила та самая древняя, несокрушимая броня, о которую ломался любой вражеский свинец.
Рядом, чуть отступив к фонарному столбу, проступила вторая фигура.
Капитан Громов. Фигуру Грача Алексей выписал с той озорной, чуть разболтанной солдатской грацией, которую нипочем не вытравить никаким уставам. Фуражка заломлена на затылок, руки глубоко сунуты в карманы форменных синих галифе, плечо лениво привалено к гранитной тумбе. А у самых губ — крошечная, едва заметная точка чистого кадмия: тлеющий огонек вечной цигарки, готовый вот-вот выплюнуть струйку едкого самосада. Живой, бесшабашный фронтовой разведчик, прошедший огонь и воду, для которого весь мир делился просто и ясно: на своих, за кого не жалко лечь костьми, и на фашистскую сволочь, заслуживающую лишь пули в лоб.
Алексей опустил кисть в банку с растворителем, вытер ладони ветошью и перевел дух.
Оставалось самое трудное. То, к чему пальцы прикасались с робостью влюбленного мальчишки.
Третья фигура встала между ними, чуть ближе к зрителю.
Тонкий, девичий стан в приталенном темно-синем пальто. Легкий шерстяной шарф цвета ранней весенней листвы подхвачен ветром, выбившиеся из-под берета темные пряди мягко касаются бледной щеки. Вера не смотрела на кремлевские башни. Она чуть повернула голову в сторону, словно искала глазами кого-то, кто задержался на ступеньках гранитной лестницы, и в повороте ее тонкой шеи сквозила такая щемящая, беззащитная нежность, что у Платонова дрогнула рука.
Тончайшим колонком номер один Алексей положил последний блик — крошечную искорку теплого света на край ее серебряной сережки.
Картина выдохнула.
Она ожила разом, в одну секунду, словно в холодную глину вдохнули горячий воздух. Закат перестал быть декорацией: теперь он горел для них троих. Для бессмертного стража, для верного солдата и для любимой женщины, которые держали этот город вместе с ним. И в этом общем закате не было страха перед надвигающимся грозным пятьдесят третьим годом — была лишь тихая, несокрушимая уверенность людей, знающих цену каждому прожитому мирному дню.