Платонов отступил на два шага назад, оперся бедром о подоконник и закурил папиросу.
Сизый дымок потянулся в форточку, смешиваясь с ароматом цветущей сирени. На сердце стояла непривычная, хрустальная тишина. Картина была закончена. В ней не осталось ничего фальшивого, ничего чужого — холст дышал Москвой, весной и правдой.
Снизу, со двора, хлопнула входная дверь парадного.
На деревянной лестнице послышались торопливые, звонкие шаги — стук знакомых кожаных каблучков, от которого у бывалого сыщика мгновенно и сладко заныло под ложечкой. Половицы в коридоре тихо скрипнули, за тонкой перегородкой на секунду все затихло, а потом в дверь каморки негромко, просительно постучали.
Алексей загасил папиросу в жестяной пепельнице, улыбнулся перемазанными в краске губами и шагнул навстречу.
Дверь отворилась тихо, с едва слышным предупреждающим скрипом латунной защелки, и в комнату вместе с волной свежего майского воздуха скользнула Вера.
Она остановилась на самом пороге, забавно приподняв брови и с любопытством оглядывая каморку, где густой дух льняного масла и скипидара напрочь вытеснил привычный коммунальный запах кипяченого белья. На ней было простое ситцевое платье в мелкий бежевый горошек с короткими рукавами-фонариками, в руках девушка держала небольшую плетеную корзинку, накрытую вышитым полотенцем, а щеки ее порозовели от быстрого подъема по лестнице.
— Ну и логово у тебя, старший лейтенант, — с озорным прищуром произнесла она, затворяя за собой створку и опуская корзинку на краешек колченогого табурета. — Тетя Паша на кухне шепотом доложила, что ты заперся с рассвета, чаю не просил и колдуешь над какой-то доской. Я уж грешным делом подумала: не иначе как чертежи новой диверсионной засады чертишь или вещдоки по кунцевскому делу перепрятываешь. А здесь, оказывается, форменная мастерская художника с Большой Дмитровки.
— Какая уж там мастерская, Вера Николаевна, — Алексей улыбнулся, торопливо вытирая перемазанные в сиене пальцы заскорузлой ветошью. — Так, баловство одно в законный выходной. Чтобы руки не отвыкали от мирного ремесла.
— Не скромничай, сыщик, тебе это совершенно не идет, — Вера легко, почти неслышно подошла ближе, заглядывая за край холста.
Она замерла, и легкая ироничная усмешка на ее губах мгновенно растаяла, уступив место искреннему, глубокому изумлению. Девушка медленно перевела дыхание, не отрывая взгляда от полотна, на котором бушевало тяжелое закатное пламя над Москвой-рекой. В свете вечернего солнца багряные зубцы кремлевских стен казались выкованными из раскаленной меди, а вода под мостом дышала тревожной, маслянистой глубиной, отражая гаснущие всполохи неба.