Платонов шевельнулся в кресле, собираясь возразить, но майор лишь едва заметно качнул головой, останавливая его простым движением бровей:
— Помолчи, послушай старших. Я знаю эту фронтовую дурь. Когда четыре года подряд смерть рядом ходит и в затылок дышит, начинает казаться, будто собственная жизнь ничего не стоит. Копейка ломаная ей цена, правда? Залезть в пекло, грудью амбразуру накрыть, пулю лбом поймать — дело нехитрое, кровь молодая, азартная, горит ярко. Только вот какая штука получается, Платонов… Нам мертвые герои в петровских коридорах без надобности. У меня на мемориальной доске в вестибюле фамилий выбито столько, что читать устанешь. Мне живые оперы нужны.
Крид взял кусок тростникового сахара, повертел его в широких пальцах и со щелчком расколол щипцами пополам.
— Запомни раз и навсегда: жизнь оперативника — это казенная ценность. В тебя государство вложило патроны, время, госпитальные койки и доверие людей, которые по ночам по улицам ходят. Швыряться этой жизнью на каждом углу ради лихости — не доблесть, а дурость непростительная. Город этот сложный, Алексей. Гнилой, тяжелый, израненный. В нем сейчас такое со дна поднимается, что сорок первый год легкой прогулкой покажется, когда лагерные воры силу почуют. И чтобы эту заразу вычистить, одного голого бесстрашия мало. Голова нужна. Холодная, трезвая и целая.
Майор положил ладонь на край стола и веско припечатал:
— Тебе еще жить и жить, старший лейтенант. Дела раскрывать, людей беречь, детей растить, мир этот своими глазами смотреть. Так что кончай корчить из себя бессмертного. Бессмертие — паршивая штука, парень, уж поверь мне на слово. От него одна тоска да холод в груди остаются.
В кабинете повисла долгая, густая пауза. Платонов смотрел на начальника, чувствуя, как за этими простыми офицерскими напутствиями проступает нечто неизмеримо более древнее и страшное, чем все пережитые им катастрофы. Крид говорил так, будто сам нес на плечах груз сотен прожитых жизней, и этот груз давно тянул его к земле сильнее любой гранитной плиты.
— Я понял вас, товарищ майор, — тихо, но абсолютно твердо произнес Алексей, допивая остывающий сладкий чай.
— Вот и ладно, если понял, — лицо великана снова обрело привычное невозмутимое выражение, уголки тонких губ тронула скупая усмешка. — А теперь — кругом и марш из управления. В приказном порядке. Чтобы духу твоего здесь до завтрашнего утра не было. Езжай домой, упади на кровать, закрой глаза и спи. Если увижу тебя в дежурке раньше девяти ноль-ноль — отправлю на трое суток на гауптвахту за нарушение субординации. Приказ ясен?