— Так точно, товарищ майор. Разрешите идти?
— Свободен, лейтенант. И бок перевяжи, хромаешь ведь, черт упрямый.
Платонов поднялся, четко отдал честь и вышел из кабинета, аккуратно притворив за собой тяжелую дверь.
Спустившись по парадной гранитной лестнице, он миновал дневального у входа, вдохнул всей грудью морозный ночной воздух и зашагал по притихшей Петровке. Над крышами старых домов мерцали далекие холодные звезды, в переулках гулко отдавались его собственные шаги, а в кармане шинели приятно теплился недопитый коробок номенклатурных папирос. Москва спала перед новым днем, и в этом тяжелом, опасном, но удивительно настоящем мире ему действительно предстояло жить.
Холодный ночной воздух после душных петровских коридоров показался почти сладким, обрушившись на лицо бодрящей морозной волной. Город уже утихомирился, сбросил дневную лихорадочную суету, и теперь широкая мостовая блестела под редкими фонарями темным полированным асфальтом, на котором тонкой хрусткой коркой схватывался первый настоящий ледок.
Шагая в сторону Театрального проезда, Алексей машинально сунул руку в глубокий карман форменной шинели. Пальцы тут же нащупали твердый прямоугольник номенклатурной пачки «Герцеговины Флор», любезно оставленной Кридом. Сыщик извлек белую коробку на свет, задумчиво провел пальцем по тисненому узору и замер на углу, прислушиваясь к тихому шелесту опадающих листьев в сквере.
Желание чиркнуть спичкой и затянуться ядреным табачным дымом боролось с внезапной, удивительно ясной трезвостью в груди. В этом времени курили буквально все: на допросах, в окопах, у станков и в министерских кабинетах, табачный чад заменял людям успокоительное, служил поводом для знакомства и главным средством от фронтовой тоски. Однако после порохового смрада в полуподвале Самоварыча и въедливой известковой крошки легкие отчаянно требовали чистой прохлады. Старлей усмехнулся собственным сомнениям, убрал папиросы обратно под сукно и с наслаждением втянул носом звенящий осенний воздух, решив, что травить себя казенным зельем в такую изумительную ночь было бы чистейшим преступлением против собственной природы.
Ноги несли его вперед сами собой, повинуясь какому-то странному внутреннему компасу, и Алексей даже не заметил, как свернул мимо Кузнецкого Моста к парадному фасаду Большого театра.
Площадь спала, укутанная прозрачной сизой дымкой. Высокие квадриги Аполлона на фронтоне застыли в темноте горделивыми силуэтами, словно готовясь сорваться в бездонную небесную высь. И прямо там, у чугунного парапета бокового сквера, темнела знакомая хрупкая фигура.