Ответа не было, как не было и способа передать хотя бы короткую весточку о том, что сознание живо, пусть и заперто в чужой эпохе.
Но куда сильнее жгла другая, куда более горькая мысль: а что произошло с настоящим Алексеем Платоновым, чье имя и звание ему теперь довелось носить?
С тем самым деревенским парнем, который прошел фронтовые версты от волжских берегов до предместий Варшавы, научился выживать под минометными налетами, сохранил в душе редкую, светлую тягу к краскам и холстам, а потом вернулся в разрушенную Москву, чтобы каждый день рисковать головой в драках с уголовной сволочью. Погиб ли он в темном сарае в то мгновение, когда бандитский свинец распорол кожу на виске, уступив свою телесную оболочку пришельцу из будущего? Или в мироздании сработал какой-то безумный закон сохранения материи, и душа советского старлея очнулась в теле раненого современного мента, взирая сквозь стеклянные стены реанимации на пугающие медицинские мониторы и пластиковые трубки капельниц?
Если случился такой обмен, то каково сейчас там советскому офицеру, привыкшему к строгим приказам, политинформациям и запаху самосада, среди неоновых вывесок, чужих машин и равнодушного стеклянного мира?
Сыщик медленно провел рукой по грубому сукну шинели, чувствуя под пальцами ребристые очертания наградных планок за боевые заслуги. Эти ордена и медали заслужил не он. За ними стояли чужая кровь, бессонные ночи в стылых окопах и пот человека, чей взгляд теперь смотрел на него из треснувшего зеркала. Но вместе с телом ему досталась не только внешность: в мышцах жила въевшаяся фронтовая реакция, пальцы сами знали, как мягко выбирать свободный ход спускового крючка нагана, а взгляд машинально выхватывал из темноты углы зданий, удобные для засады. Чужая жизнь проросла сквозь него, требуя бережного отношения, словно дорогое отцовское оружие, переданное в наследство перед смертным боем.
Значит, раскисать и жаловаться на судьбу права не было.
Жить дальше придется здесь, по законам этой суровой, натянутой как тетива осени пятьдесят первого года. Придется научиться думать категориями людей, потерявших на войне половину своих близких, привыкнуть к скрипу перьевых ручек, тяжелым взглядам партийного начальства и постоянному страху оступиться в слове. До великих исторических потрясений оставалось всего ничего: через полтора года страна замрет у репродукторов, слушая траурные сводки о здоровье вождя, затем грянет знаменитая бериевская амнистия, выплеснувшая на улицы миллионы лагерных урок, а еще позже начнется хрущевская оттепель.