К XVIII веку османские путешественники начинают отмечать даже такие своеобразные европейские институты, как вольные города. Мехмед Эфенди, проезжая через Тулузу и Бордо по пути в Париж, описывает их как вольные(сербест) города, поскольку их гарнизон состоял из набранных на месте войск, а управлялись онипарламентом во главе спрезидентом . Оба слова приведены по-французски, в турецко-арабской транскрипции.[285] Автор обзора положения в Европе начала XVIII века пользуется тем же словом «вольный» при описании порта Данциг, который был освобожден как от имперской власти, так и от налогообложения. Другой автор XVIII века, описывая устройство Священной Римской империи, применяет термины «вольный» и даже «республика» к таким привилегированным образованиям внутри империи, как Швабия.[286] Некоторые османские путешественники по Венгрии даже рассказывают о том, как венгры оплакивают утрату своих былых вольностей.

Восприятие республиканских институтов вступило в новую фазу после Французской революции, когда Османской империи пришлось иметь дело не только с новой республикой во Франции, но и с другими республиками, некоторые из которых, расположенные у границ Турции, были созданы по французскому образцу. Пока Франция и Турция находились в состоянии войны, проникновение французских идей к туркам было в известной мере затруднено. Тем не менее, скорость и легкость, с какой армия численностью менее 30 000 французов смогла завоевать и удерживать Египет более трёх лет, произвели глубокое впечатление. Как и веротерпимость и справедливость французского правления. Их отмечает, среди прочего, египетский историк аль-Джабарти, который в нескольких исторических сочинениях сохранил для нас запись современника о впечатлениях, произведенных французскими оккупантами Египта на представителя египетского сословия улемов.

По миру 1802 года Франция ушла из Египта и с Ионических островов, а в Париж был отправлен новый османский посол Халет Эфенди, пробывший там до 1806 года. Его замечания поучительны:

Поскольку у французов не было короля, у них не могло быть и правительства. Более того, вследствие наступившего междуцарствия большинство высоких должностей занимает подонки народа, и хотя несколько дворян ещё осталось, реальная власть по-прежнему в руках гнусной черни. Таким образом, они оказались неспособны организовать даже республику. Поскольку они не более чем сборище революционеров или, говоря попросту по-турецки, свора собак, ни одна нация никоим образом не может ожидать от этих людей ни верности, ни дружбы. Наполеон — это бешеный пёс, стремящийся ввергнуть все государства в то же расстройство, что и его собственную проклятую нацию… Талейран — распутный священник… а прочие — просто разбойники… [287]