— Входите, — долетел до меня знакомый голос.

Я открыл дверь и проник в кабинет Анатоля Ивановича Сафронова. Мужчина, сгорбившись, восседал за рабочим столом и, привычно прищурив один глаз, держал во рту курительную трубку. Табачный дым сизыми струйками расползался по кабинету, лаская шкаф, стулья, книги и ту самую софу, на которой когда-то бок о бок сидели я, Варвара, Ядвига и Кондратьев.

— А-а-а, это вы, сударь Шипицин, рад вас видеть, — искренне проговорил мужчина и изобразил желтозубую улыбку, разрезавшую осунувшееся лицо с мутными глазами. — С чем пожаловали?

— Моё почтение. Я присяду?

— Конечно, конечно, — заторможенным жестом указал он на стул, стоящий напротив стола.

Кажись, Анатоль Иванович уже с самого раннего утра успел принять на грудь. Об этом говорила и хрустальная рюмка, прикорнувший около влажного колечка на столе. И это колечко удивительным образом походило на след от донышка бутылки. Бьюсь об заклад, что перед тем, как я открыл дверь, Сафронов убрал бутылку со стола и поставил её на пол или закрыл и спрятал в выдвижном ящичке стола. А вот о рюмке он забыл.

— Благодарю, — произнёс я, присел на стул и втянул ноздрями идущий от мужчины характерный запах алкоголя. Да, он точно пьёт прямо на рабочем месте.

— Всегда пожалуйста, — невесело усмехнулся Сафронов, пожевал губы и проговорил: — Так с чем вы всё-таки пришли, сударь? Ежели оповестить меня о той беде, что стряслась с Кондратьевым, так я уже знаю. И вот, что я думаю по этому поводу. Хороший он был парень, да только окружение сгубило его! Он натура увлечённая. С головой бросился отстаивать новые идеи. И невдомёк ему было, что кровь порождает ещё большую кровь. Я так дознавателю и сказал. Говорю, сошлите его в Сибирь, не расстреливайте. Он же не со зла… э-э-э… натворил столько зла. Да только кто меня слушать будешь? Расстреляют его, как пить дать, расстреляют. Эх-х-х… Давайте, сударь, выпьем, что ли, дабы полицейские начальники всё-таки проявили к нему снисхождение.

После моего кивка Анатоль Иванович открыл ящик стола, достал початую бутыль водки, поставил на стол ещё одну рюмку и присовокупил к ней тарелку с уже нарезанной кружками кровяной колбаской.

Он налил водку в рюмки, поднял свою и выдохнул:

— Ну, стало быть, за то, чтобы Кондратьева не приговорили к высшей мере наказания.

— Ух-х, — содрогнулся я, когда опорожнил рюмку и отправил в рот кусочек колбасы. — Серьёзная выпивка. А что же, Анатоль Иванович, теперь будет с вашим клубом любителей всего мистического? По-моему, как-то так он назывался.

— Клуб придётся закрыть, — мрачно проронил мужчина, столкнув брови над переносицей. — Кондратьев в тюрьме. А судари Морозов и Аркадий Борисович, да и сударыня Толкницкая, давеча заявили, что охладели к моей затее и клуб покидают. Вот такие дела. Да и мне, ежели говорить откровенно, нынче не до руководства клубом.