— Верно, — мрачно проговорил парень, и на его физиономии мелькнула гримаса затаённого страха. Впрочем, она быстро уступила место решительно сведённым над переносицей бровям и сжатым в упрямую нитку губам.
Мне подумалось, что Кондратьев часто борется со страхом очутиться в тюрьме, ведь он, скорее всего, помогает бомбистам, а такое занятие в империи весьма строго карается. И сейчас Рыжик видит в лице цыганки своё возможное будущее. Ежели он попадёт в темницу, то выйдет из неё такой же разбитой калошей, что и цыганка, ну, если его раньше не освободят соратники.
— Всё, можешь уходить. Дальше я сам. Лопату только свою не забудь, — сказал я хмурому парню. — Думаю, за часок обернусь. Жди меня в телеге.
— А ты тогда могилу закопай. Да не запамятуй и не ленись, а то и расследование может начаться, ежели тюремные чины узнают о пустой могиле, — предупредил он меня, взял лопату и пошёл прочь. Но, прежде чем стихли чавкающие шаги парня, до моих ушей донёсся его раскатистый голос: — Взвизгнули гвозди, крышка долой! А в гробу том упырица с косой! Хм-м, нет, так не пойдёт. Откуда она косу-то взяла? Надо ещё поразмыслить.
Я усмехнулся и перевёл взор на откашлявшуюся цыганку, шумно дышащую широко распахнутым беззубым ртом с жёлтыми дёснами и воспалённым нутром.
— Ну, что, гражданка Джофранка, пора платить по счетам. Как и договаривались, я вызволил вас из темницы, а теперь вы мне помогите избежать судьбы моей печальной.
Глава 11
Джофранка протянула мне иссохшую руку с выпирающими венами и узловатыми пальцами с обломанными жёлтыми ногтями, под которыми затаились полоски грязи. Но я справился с приступом брезгливости, схватил руку цыганки и помог ей встать на ноги. А та прошепелявила, щуря здоровый глаз, словно отвыкла даже от такого света:
— А теперича, касатик, ты… дай мне свою ладонь…
— Вот, — вытянул я правую руку.
Старуха обхватила её своими ручонками, понюхала мою раскрытую ладонь, а затем медленно облизала её нездорового цвета языком. У меня аж мурашки по спине побежали, а левая рука хотела дать бабке оплеуху, дабы спасти правую от надругательства, но я и тут проявил чудеса выдержки — не отшатнулся, руку не убрал, а лишь поморщился.
— Стоит… стоит Она за твоей спиной, — прошептала бабка, хитро улыбаясь серыми губами. — Реки уше окрасились кровью… Недолго тебе осталось небо коптить. Шдет Она лишь того, када шавистник руку шанесет…
— Смерть ждёт, когда завистник руку занесёт? — «перевёл» я, сохраняя видимое спокойствие, хотя внутри меня всё заледенело, а органы начали со слезами на глазах прощаться друг с другом.