Я шустро присоединился к Кондратьеву и стал энергично раскапывать могилу, мысленно кляня отяжелевшую от влаги почву. Она весила вдвое больше против обычного, вызывая у меня опасения за жизнь полумёртвой старухи. Успеем выкопать её? Сколько вообще человек может провести в гробу под толщей земли? У меня даже не было предположений на этот счёт. Пять минут? Час? Сутки? Хрен его знает. Но в любом случае копать надо быстрее.

Сердце в моей груди отчаянно забилось, а в висках ритмично застучал пульс, словно отбивал одно-единственное слово «успеть», «успеть», «успеть»…

Кондратьев же быстро начал уставать. Лопата в его руках двигалась всё медленнее, с кончика носа срывались мутные капли пота, а изо рта вырывалось тяжёлое дыхание, добавляя к запаху мокрой земли стойкий аромат перегара.

— Чёртово похмелье… — прохрипел он, скользнув языком по верхней губе. — Чтобы я ещё раз так нажрался… да ни в жисть. Тем более перед такими делами. У меня сейчас сердце выскочит… Фух-х-х! Никита, а тебе точно нужна эта цыганка? Может, шут с ней?

— Нужна, — процедил я, стискивая от усердия зубы. — Ещё немного осталось.

Мы уже по пояс стояли в могиле, а вокруг нас высились кучи земли, в которой ползали жирные черви. Старуха действительно должна была лежать буквально под нами. И уже в следующий миг остриё моей лопаты ударилось во что-то, вызвав глухой, деревянный звук.

— Вот она родимая! — обрадованно улыбнулся Рыжик и стал счищать почву с крышки гроба.

Вскоре часть её предстала перед нами, после чего Кондратьев вылез из могилы, а я сунул остриё лопаты в щель между крышкой и самим гробом и использовал инструмент как лом. Тотчас протестующе заскрипели выходящие из древесины гвозди. А когда они полностью покинули её, я подцепил крышку пальцами и поставил её в вертикальное положение, обнажив нутро гроба. В нём, сложив руки на груди, в тюремной робе лежала высохшая чуть ли не до состояния скелета старуха. Мертвенно-бледная кожа натянулась на скулах, седые кудри сальными прядями разметались вокруг головы, глаза ввалились, а на бесцветных, сморщенных губах, обрамленных короткими волосками, блестела слюна, смешанная с кровью. Неужели не успели?! Померла?

Но тут вдруг старуха сильно закашлялась и распахнула глаза, один из которых был затянут бледно-голубым бельмом. И её пробуждение, да и в целом внешний вид, вызвали испуганный возглас Кондратьева:

— Батюшки святы, упырицу откопали!

Рыжик выпучил зенки, схватился за сердце и едва не сверзился в могилу.

— Упырей не бывает, — напомнил я ему, глядя на старуху. А та села в гробу и продолжила истошно кашлять в ладонь, порой сплёвывая окрашенную в алое слюну. — Это та самая цыганка. Если бы тебя бросили в темницу на пару лет, то и ты бы выглядел отнюдь не так хорошо, как сейчас.