— Я подготовился, — заметил мой взгляд Кондратьев, распространяя вокруг себя стойкий аромат перегара. — Прихватил с собой инструмент. А это вот Мартын, он мужик неразговорчивый, так что не изволь в нём сомневаться. Никто о наших проделках не узнает.

— Надеюсь, — хмуро протянул я, глянув в широкую спину бородача.

— Да ты чего такой хмурый? Не выспался, что ли? Ха-ха, — весело хохотнул Рыжик, сверкнув чуть пьяно поблескивающими глазами. — Я вот вообще не ложился. Кутил всю ночь так, что аж дым коромыслом. Сейчас я тебе всё поведаю…

Кондратьев принялся с упоением рассказывать о том, как он зависал в кабаке и играл в преферанс. А я молча слушал его, порой вытирая с лица липкую плёнку, вызванную повышенной влажностью воздуха.

Рассказ Рыжика скрасил нашу поездку через дрыхнущий Петроград, а когда телега выбралась за город, энергия как-то разом покинула Кондратьева. Он принялся клевать носом, зевать, а потом и вовсе нахохлился, как ворон, и задремал, порой плямкая губами.

Мартын же продолжал молчать, а я и не горел желанием с ним разговаривать, потому наш дальнейший путь окутала тишина, нарушаемая лишь скрипом колёс, щебетанием редких птиц, да шлёпаньем копыт по раскисшей после дождя грунтовке.

Однако вскоре Мартын натянут вожжи и прогудел:

— Тпру-ру!

Лошадь всхрапнула и остановилась посреди просёлочной дороги.

— Кхам… уже приехали? — хрипло спросил вскинувший голову Рыжик. — Вот чудеса! На мгновение же только глаза прикрыл.

— Приехали. Тама кладбище, четверть версты до него, ежели идти через поле, — указал рукой Мартын на туман, лежащий на влажно поблескивающей траве, достигающей пояса. — А прямой дороги нема. Точнее есть одна, но ей псы пользуются. Нельзя нам по ней, а то заметят, расспрашивать начнут.

Псы? Память Никитоса сказала, что иногда так называют сотрудников тюрьмы. Ну, тогда всё сходится.

— Придётся замочить ножки, — неунывающе произнёс Кондратьев, спрыгнув с телеги прямо в грязь. — Никита, бери лопаты и айда за мной.

Я стряхнул лёгкое оцепенение, взял инструмент и выбрался из телеги. Под ногами сочно чавкнуло, а где-то вдали запел соловей.

— Хорошая примета, — поднял указательный палец Рыжик, прислушиваясь к пению.

— Ты, знаешь, на приметы надейся, а сам не плошай. На вот тебе лопату.

Парень без разговоров взял инструмент, положил его на плечо и решительно двинулся через поле. Я последовал за ним, почти сразу же вымокнув ниже пояса. Трава с большой охоткой вытирала капли дождя об мои штаны, а влажная почва пыталась засосать ноги. Уже вскоре на подошвы ботинок налипло по килограмму земли. А Кондратьев вдруг запросил передышку.