Поэтому, когда я тяну время и долго не выхожу из душа, дверь в ванной самостоятельно щелкает.
Я оборачиваюсь — и в ту же секунду всюду гаснет свет.
Темнота вокруг плотная, почти осязаемая, и в ней я нихрена не вижу…
Только чувствую.
Чувствую тяжелую, мужскую энергию, которая заполняет собой все пространство. Чувствую запах — холодного воздуха с улицы, дорогого табака и чего-то глубокого, животного, что запрятано глубоко только в нем одном. В Мураде.
Его запах, черт возьми, это то, что я научилась узнавать даже во сне.
За этот месяц он стал частью моего пространства — и теперь даже в темноте я знаю, где он.
Воздух смещается, и я ощущаю его дыхание у своей щеки.
Слишком близко. Непозволительно близко.
Мурад никогда раньше…
Никогда раньше не позволял себе быть так близко!
— Мурад?.. — шепчу я.
Когда он делает еще шаг, я понимаю — на нем нет одежды.
Я чувствую запах его тела с примесью табака и узнаю его кожей. Памятью. Потому что за эти недели этот мужчина всецело въелся в меня глубже, чем следовало…
— Что ты здесь делаешь?! — произношу с возмущением.
В следующую секунду я вскрикиваю.
Его руки обхватывают мою талию, и он разворачивает меня к себе спиной всего лишь одним рывком, а следом вжимает меня грудью в холодный кафель.
— Ох! — выдыхаю шокированно.
Контраст холодной стены и горячего тела сзади… обжигает!
Как и его требовательный голос — низкий и хриплый:
— Где ты была сегодня?
— Д… дома, — выдыхаю удивленно.
— Весь день?
— Да, весь день! Что за допрос?!
Да, я злюсь.
Распаляюсь.
К тому же, он не оставляет ни сантиметра для отступления, и эта бесцеремонность, животная грубость… она злит! Как и то, что он ломает все мои выстроенные границы, к чертям ломает!
— Тогда почему я голодный?
Я зажмуриваюсь.
Вот оно что!
Наша точка напряжения. Наша вечная линия фронта.
Я не готовлю, потому что… не хочу и не могу! И потому что для него это естественный порядок вещей, а для меня — капитуляция. Да, это наша точка сопротивления, о которую мы спотыкаемся каждый день!
И сейчас вот тоже споткнулись!..
— Я голодный, Адель, — повторяет он, и в голосе уже звучит нетерпение, граничащее с яростью.
Он срывает мою ладонь со стены, крепко, почти больно сжимая запястье и заставляя меня ойкнуть. Следом он силой прижимает мои пальцы к своему животу… к этим жестким, напряженным мышцам пресса, которые судорожно вздрагивают под моими пальцами…
И я понимаю, что его тело…
Да его тело — это огромная пружина, готовая вот-вот сорваться!
— Я голодный здесь, — говорит он, прижимая меня к своему напряженному животу, слепленному из горы мышц.