— Рот закрой…
— И место свое знай, да? Знаешь где у меня ваш сраный патриархат? — щурится Ясмин. — Я тебя предупреждала. Тронешь меня, и я отцу все расскажу. И братьям…
— Да хоть папе римскому пожалуйся…
— О, без проблем! — иронизирует Ясмин. — В прошлую нашу встречу он как раз интересовался, не болван ли мой муж!
— Дура, блядь…
Я стою в свадебном платье и безмолвно перевожу взгляд с одного на другого.
Я смотрю на Эльмана — обезумевшего, перекошенного от ярости и боли, на его руки, сжатые в кулаки и то, как в нем борются желание разрушить и страх потерять.
Потом на безумную Ясмин.
И вижу в этом всем — своего отца и мать.
Свое детство… болючее… с такими же осколками, с детским страхом, разъедающим изнутри, и до меня медленно доходит… одно осознание…
Я поворачиваю лицо к Мураду и понимаю, что он меня не видит. Не видит, что я думаю! И чего я боюсь!
Не видит того, что вижу я.
А я вижу нас.
В будущем вот таких же…
Ведь если Эльман такой бешеный, то какой может быть Мурад? Я уже видела однажды, как он хладнокровно избивал моего обидчика, но это пока все, что мне позволили увидеть…
— Убери, — хрипло говорит Эльман. — Немедленно убери пушку, Ясмин.
— Не уберу! Ты достал меня со своей ревностью! — Ясмин срывается окончательно. — Достал! Ты слышишь?!
Эльман делает шаг к ней.
— Тогда нехер к нему ездить, — цедит он сквозь зубы.
— Я сама решу, к кому мне ездить! А ты… Ты лучше ответь-ка мне на вопрос, Эльман…
Она тычет пальцем ему в грудь, все еще удерживая пушку вне зоны досягаемости Эльмана.
— Почему ты так бесишься? Почему ревнуешь к призраку, а?
Он молчит.
— Или он не призрак вовсе? — продолжает она, и я вижу, как ей самой страшно от собственных слов, но остановиться она уже не может. — М?
Ее голос становится тише. Ядовитее.
— А может… он живой?
— Что ты сказала? — глухо переспрашивает он.
— Я спросила: а может он живой?! — выкрикивает Ясмин. — Он живой, Эльман?!
Пауза.
— Камаль живой?!
Я слышу собственный пульс в ушах и хочу уже уйти отсюда к чертовой матери, но от напряжения тело становится почти что ватным…
— А если живой, — он делает еще шаг, почти нависая над ней, — сразу к нему побежишь? Ноги в руки — и к нему?
— А ты именно этого боишься? — Ясмин не отступает ни на сантиметр. — Что побегу?!
В ту же секунду он дергает ее хрупкое тело на себя, вырывает пушку из ее пальцев и сам… сам приставляет ее к кучерявой голове…
— Сучка…
— Мурад, растащи их! — кричу, впиваясь в его плечо. — Мурад, скорее…
Ясмин вскрикивает, и в этот момент вмешивается Мурад. Он перехватывает руку брата, и в следующую секунду Эльман уже вжат в стену, спиной, грудью, всем телом. Ладонь Мурада оказывается у него на горле — он не душит, но фиксирует.