Мы проходим комнату ее брата — там на всю работает телевизор, на кровати разбросаны игрушки и тетради. Судя по всему, он тоже предоставлен сам себе, как и Адель.
Следующая спальня — ее.
— Проходи… — шепчет она. — Только скорее, пока мачеха не вернулась домой…
Не считая бежевых стен, в комнате Адель все в розовых тонах. Плед с оборками, подушки в сердечках. Все слишком не про нее. Слишком чисто. Я бы сказал — невинно.
— Не ожидал, — роняю, проходя внутрь. — Я думал, у тебя черные стены и плакаты с рок-группами.
— Разочаровала? — бросает она, отступая в другой конец комнаты.
— Наоборот, — отвечаю.
Пауза. Напряженная, густая.
Сделав несколько шагов от меня, чтобы нарастить дистанцию, она разворачивается. На ней джинсы, которые сидят слишком плотно, чтобы я мог их не заметить. Еще я не мог не заметить стертую помаду с ее губ и пышный веник в углу возле кровати.
Я не отвожу взгляда, и Адель это чувствует — сперва замирает на секунду, затем приподнимает подбородок. С вызовом.
— Что? У тебя какие-то вопросы ко мне?
Я киваю и бросаю:
— Какие-то вопросы.
Она приподнимает бровь.
— Чьи цветы? — еле заметно киваю на тумбочку. Еле заметно, потому что зубы нахрен свело, когда увидел пышные розы возле ее кровати. С шипами. Ей подстать.
— Кто-то подарил…
Кто-то подарил.
Кто-то, блядь.
Я киваю, чувствуя себя придурком, которого, видимо, можно наебать и пропустить через мясорубку. Вот только в ее расчетах есть ошибка — ни того, ни другого в свой адрес я не позволю.
Я обвожу взглядом ее лицо и в который по счету раз останавливаюсь на ее губах. У нее явно был шикарный вечер. Помада стерта, в спальне пахнет ебучими цветами, и когда мой взгляд падает на новый телефон в ее руках, это становится последним спусковым крючком. Ярость поднимается в груди, как буря. Все, что я так долго сдерживал, выходит, блядь, наружу.
Я делаю шаг ближе. Комната небольшая, и Адель приходится сделать ответный шаг назад, чтобы не столкнуться со мной.
— Розы и ебучий телефон, — киваю на смартфон в ее руках, — от футболиста?
— Не твое дело, — отрезает резко.
— Мое, — говорю холодно. — Все, что касается тебя — мое дело.
— Серьезно? — она отводит руки за спину. — С какой стати? Я не давала тебе ответа. Я не… твоя…
Я приближаюсь. Один шаг. Второй.
Она пятится, глядит прямо в глаза, дерзко, вызывающе, и при этом сжимает губы, еще раз четко проезжая по моему самолюбию.
Ведь. Ее. Блядь. Целовали.
— Твоему футболисту сильно нужны ноги? — интересуюсь у нее.
— Что?.. — выдыхает, нахмурившись.
— Разве я не дал тебе понять, — продолжаю, чувствуя, как внутри растет пламя, — что ты нравишься мне? Что ты принадлежишь только мне? Или ты не усекла?