— Лес себе оставь, отработаешь! Утром пороть будем, — говорю я и, подавив бунт, иду назад.

— А почему утром? — интересуется Мирон.

— Пьяные они, боли не почуют, не дойдёт до них наука, — поясняю я.

— Барин, ты — голова! — подкалывает меня трусливый Тимоха, но так искренне на голубом глазу подхалимничает.

Мирон, ясное дело, согласен.

Гришка, этот абьюзер, хоть и не на меня кинулся, но вполне мог и задеть! Нанять парочку мужиков для охраны своей тушки, что ли? А вообще, с нищетой делать что-то надо. Гляну сколько у меня леса, может, что-то можно выделить на постройки? Не дело, когда в одном доме три поколения живут. Кострома — край лесной, и у меня леса хватает.

За этими мыслями не заметил, как наткнулся на попа Германа.

— Пошто исповедаться не приходишь? — недружелюбно спрашивает он вместо приветствия.

— И тебе здравствуй, батюшка, — кивнул я. — Приду, завтра же приду!

— Сегодня приходи, а то до причастия не допущу.

— Икону мне привезли. Принесу! — не спорю я.

— Что за икона? — вмиг подобрел «отец наш».

Блин, а я даже не знаю, кто там изображен. Не смотрел! Неудобняк.

— Увидишь, как принесу. Это на освящение церкви мой подарок будет, — выкрутился я.

— Темнишь, Лешка, — буркнул Герман и потопал по своим делам.

От попа тоже несло спиртным, но он, может, по работе своей вынужден пить. Кто этих церковных знает?

В усадьбе меня ждала радостная Фрося.

— Всё готово, барин, извольте принять работу! — довольно хвастается она.

— Ну, веди! — шлепнул я по округлой попе девушку. А что? Пусть привыкает к моим ласкам.

В отцовой комнате действительно был порядок. Всё лишнее куда-то исчезло, нагрудник стоял в углу и блестел металлом, пыли нигде не было. Хотя, на шторках есть! Пылесборники, а не шторы. Одежды у отца много, но вся не моего размера. Впрочем, вот эта лисья шуба мне нравится. Можно её перешить попробовать. Сапоги — точно мимо. Китель с наградами! Ух, ты! Неясно, какого звания был отец, даже непонятно, где служил, но пулям явно не кланялся. «За труды и храбрость», — читаю я надпись на одном кресте.

Работой Ефросиньи я остался доволен.

— А что в маминой комнате? — поворачиваюсь я к девушке.

Она ведёт меня в комнату по соседству, уже опытно пряча свою задницу от поощрительного шлепка.

Тут тоже порядок. Одежда разложена по кучкам, пыли нет.

— Это старое совсем, негодное. Кружева спороть можно, разве что, — показывает мне трудяжка. — А вот тут письма и драгоценности!

Передо мной на столе стоит большой ларец, и стопка бумаг рядом лежит.

— Ты что, в ларец залезла? — обернулся грозной тучей я на Фросю.