Владимир напрягся, а я, приглядевшись, узнал второго. Это был один из спасённых мной в Костроме погорельцев! Не то чтобы память у меня выдающаяся, но у этого — особая примета: половины уха нет. В драке потерял или ещё как — не знаю, но тогда я запомнил эту деталь.
— Вяжи его! — командую я.
Можно было бы и отпустить — мне он лично ничего плохого не сделал. Я что, обязан каторжан ловить? Но ведь вскроется. И даже не Владимир расскажет — этот язык за зубами держать умеет. А вот у поддающегося дурному влиянию Гришки язык без костей — завтра же разнесёт новость по округе.
Так что придётся тащить беглого в деревню. Хорошо хоть не сильно тяжёлый мужичок, да и спит крепко.
— Тут до деревни ближе! — сноровисто связав собутыльника, сообщает Гришка, указывая на неприметную тропинку.
И в самом деле — раздался довольно близкий колокольный звон моей новой церкви!
— Нет, нам к тропе надобно идти. А то там конь и Тимоха заждались, — подумав, отказываюсь я.
Глава 26
— А знаешь что! Мы с этим косматым лапотником дотащим в деревню разбойника по короткой дороге, а ты, барин, ступай к тропинке да на бричке езжай, аль на Мальчике, как велишь, — неожиданно поддержал Гришку мой охранник Владимир. — Ну сам подумай, Лексей Лексеич… Куда мы этого татя положим? Бричка у тебя маленькая, он грязный да мокрый уже в штанах. Знамо дело — пьяный ведь.
Вообще, логично. Совать обоссанного да пьяного в умат мужика в свою бричку — желания нет ровным счётом никакого. Ещё и блеванёт, не ровен час… Но и оставаться тут без охраны — удовольствие сомнительное. Тимоха — не в счёт. Если запахнет жареным, тот первым в лес под пень нырнёт, я уже видел.
А вдруг тут, в лесу, ещё кто из беглых каторжников шатается? Не думаю, что они вспомнят, что я их из огня выволок. Дадут нам с Тимохой по башке… и прощай моя новая почти безбедная жизнь!
— Значит так! Втроём потащим! Я с вами пойду! — решаюсь я. — Владимир, вернись к Тимохе — пусть он один в село едет. А я пока покараулю, чтобы не сбёг разбойник… Вдруг проснётся, черт лохматый.
Владимир скривился, но спорить не стал:
— Не убежит — ноги-то связаны… Ну, втроём так втроём. Вернусь минут через пять, ждите.
И послушно отправился к тропе, где сейчас кукует мой ара, очевидно, переживая за барина, вернее, за собственную шкуру. Знаю я Тимоху — небось уж напридумывал себе бед, сидит да в кусты поглядывает…
— Ты где так петь выучился, лишенец? — с интересом гляжу на Григория, который уже сноровисто потащил собутыльника в заросли, где угадывалась еле заметная тропка.
— Я, барин, с малолетства это дело люблю! Баб люблю, горькую пить и горло драть! Ничего мне более в жизни не надобно! — загибает заскорузлые, толстые пальцы Гришка.