Мы с Владимиром шагаем по берёзовому лесу. Трава тут по пояс, сочная, густая. Грибы даже не ищу, тороплюсь увидеть весёлого купца, который поет, как я понял, «Комаринскую». Но такой вариант, что я и не слышал!
Ах, ты, сукин сын, комаринский мужик!
Ты куда это опять бежишь, бежишь⁈
Заломивши лихо шапку набекрень
Тороплюся я к куме своей в курень!
У кумы в курене печка топится.
Мужичок к куме спешит-торопится!
А кума моя калачики печёт,
Мужичкам, кто заглянет, всем даёт!
— Во голосище! Талант! — Владимир песню одобряет.
Выходим на небольшую полянку. Посреди неё еле дымится костерок, а рядом сидят двое мужиков — бухие вусмерть. Один из них и горланит на всю округу:
Ах, ты, сукин сын, комаринский мужик!
Ты куда это опять бежишь, бежишь⁈
А бегу я снова, братцы, в кабачок,
Без похмелки жить не может мужичок!
— Кто такие, шельмы! — грозно рявкает Владимир.
Реакция на наше появление была не такая, как мы ожидали. Слушатель, который не пел, а только мычал, упал с поваленного березового ствола на бок и, походу, собрался поспать на травке! Я его, кстати, уже видел где-то. А вот второй — могучий, заросший космами, в лаптях и драных штанах — силится рассмотреть, кого это к ним занесло.
— Барин! Ляксей Ляксеич! — расплылся в улыбке мужик, в котором я сразу признал своего деревенского бухарика.
Григорий Кожемяка, гадёныш, опять пьёт горькую! Дел у него нет, что ли, других? Лето на дворе, день год кормит… Тьфу, или как там эта поговорка звучит?
Я ж его уже и розгами охаживал — и за воровство, и за пьянство. А он никак не уймётся! И ведь опять меня обокрал — вижу, они зайца в силки изловили и уже сожрали.
— На! — простодушно мне тянут деревянную баклажку, да как бы не в два литра емкостью.
— Григорий, а жена знает, что ты тут? — строго спрашиваю я.
— Где жена? — испугался здоровый мужик, озираясь по сторонам.
«Слов нет! Опять надо пороть!» — решаю я. Не зайца жалко, он хоть и мой, как всё тут, в лесу, а жалко его семью. С десяток человек там, и вместо того чтобы их кормить, этот балбес тут песни распевает! Но поёт, шельмец, и впрямь знатно. И бас мощный, и не фальшивит, и слух музыкальный имеется. Шаляпин, не иначе! Такому бы на оперную сцену! А семья… да все там пашут, даже самые мелкие, коим лет десять всего.
— Это кто с тобой? — киваю на спящего.
Гришка почесал затылок.
— А чёрт его знает!
— То есть, ты с ним пьёшь, а кто он такой — не ведаешь?
— Я в лес пошёл… — Гришка запнулся, раздумывая, очевидно, что соврать, ведь не иначе опять за моими дровами отправился. — А он тут зайца готовит… Ну и было у него с собой что выпить. Как не уважить человека? Хороший мужик, душевный… хоть и беглый от каторги, — сдал своего собутыльника Кожемяка.