Игнорировать мнение воевод, однако, князь Курбский не мог. Его положение стало слишком шатким. С назначением его главным воеводой некоторые могли и поспорить, хватало здесь и более знатных, и более опытных командиров. Тот же Мстиславский не уступал знатностью, хоть и вёл род не от Рюрика, а от Гедимина. Курбского же терпели исключительно из-за того, что его назначил сам государь.

— Тихо! — повторил воевода. — Клянусь вам, други! Велено мне до весны ждать!

Ни слова неправды, если так посудить. Только приказ это не Иоанна Васильевича, а другого правителя.

— Кем велено, Жигимонтом⁈ — крикнул я. — С которым ты сносился тайно?

Курбский изменился в лице, побагровел. Я продолжил, не позволяя ему вставить хоть слово.

— Давно в Литву отъехать замыслил, князь? — спросил я. — Почём нынче Родиной торгуют, сколько дали тебе? Чего тебе Жигимонт обещал такого, что Иоанн Васильевич дать не может? Вольностей? Золота? Серебра? Польский круль всех беглых привечает, хоть князей, хоть холопов!

— Убью! — заревел Курбский, выхватывая саблю.

Я машинально схватился за то место, где обычно висела сабля, и лишь хлопнул себя по бедру, оружие мне пока так и не вернули. Зато князь кинулся в атаку, по-кавалерийски рубанув воздух передо мной, размашисто, с плеча, я лишь чудом успел отскочить назад, когда понял, что безоружен.

Толпа зашумела, бояре и князья, охочие до зрелищ, горячо приветствовали драку, осуждая при этом нападение на безоружного. То, что Курбский напал на меня, только доказывало его вину, на воре шапка горит. Поступок князя его не красил.

— Правда ему глаза режет, бояре! — крикнул я, отступая в сторону толпы.

Кто-то протянул мне саблю, я немедленно схватил её, взмахнул, привыкая к новому для себя балансу и весу оружия. Лучше хоть с каким-нибудь дрыном, чем вовсе безоружным. Да и не зря я с утра выпендрился и надел зерцало, хоть и не собирался идти в бой.

Следующий удар я отвёл в сторону клинком, попробовал выйти на контратаку, в тот же миг чувствуя, как мою рану прострелило острой болью. Физические нагрузки мне пока были противопоказаны терапевтом.

Курбский скорчил свирепую гримасу, махнул саблей крест-накрест, скорее разминая кисть, нежели реально пытаясь нанести удар. Против меня теперь стоял не лесной тать, годный разве что для того, чтобы гонять безоружных купцов, напротив меня стоял бывалый воин, прошедший десятки походов, матёрый убийца. Но страха я не чувствовал. Потому что я знал, что я прав, а он — нет.

Разве что распоротый бок опять саднило и тянуло. Да и чужая сабля казалась чересчур тяжёлой.