— Ну, то всё завтра, утро вечера мудреней, — кашлянув, сменил тему Леонтий. — Зато домой скоро вернёмся, да с прибытком. Не каждый новик домой такую добычу привозит!
— Не с татар же взяли, — хмыкнул я. — Повезло просто.
— Так и хорошо же. Значит, удачливый. К такому и в холопы пойдут охотнее, и на посты ответственные ставить будут, — сказал дядька. — Да и батюшка твой такой добыче всё равно порадуется.
— Он же, вроде как, на войне? — не понял я.
— Так перемирие же объявили, — сказал Леонтий. — Я хоть на торге людей послушал, что в мире творится. Боярин Адашев, например, на Крым пошёл. А в Ливонии наоборот, замирились пока. Значит, и батюшка твой, Степан Лукич, домой возвертается.
— Значит, надо бы и ему на торге гостинец какой посмотреть, — сказал я.
Хотя для меня в приоритете была Москва и государь, а не возвращение домой.
Глава 9
Рано утром, сразу после рассвета, мы с Леонтием оседлали коней и направились к Кремлю. Казалось, поднялся весь город, словно это был утренний час пик в понедельник. Но нет, это было воскресенье, и все православные тянулись к церквям.
Мы могли зайти в любую первую попавшуюся, но я хотел посетить именно Успенский собор. Государь Иоанн Васильевич будет там, должен быть, и даже если мне не удастся пробиться к нему, то можно хотя бы поглазеть издалека. Любопытно же взглянуть на грозного царя.
Со всех сторон трезвонили колокола, мы с дядькой вошли в Кремль вместе со всем остальным народом. Что удивительно, настроение у всех было приподнятым, радостным, хотя я воспринимал это посещение церкви как какую-то обязаловку. Как посещение нудных и скучных планёрок. Но нет, здесь в церковь все выходили нарядными, довольными, по дороге общаясь друг с другом. Выходили, короче, людей посмотреть и себя показать. В конце концов, телевизора ещё не придумали, развлечений не так-то много, а в церкви и батюшка поёт, и на роспись посмотреть можно, да и вообще, завораживает.
На паперти вновь стайками сидели нищие, протягивая скрюченные грязные руки. Я подал в числе прочих, просто чтобы не выделяться из толпы. На входе скинул шапку, тафью, поблескивая бритой головой, размашисто и медленно перекрестился двумя перстами. Я основательно вливался в местную жизнь, и религия была одним из основных её столпов, так что я не отлынивал, а делал, как все. За излишнюю набожность ещё никого не наказывали, а вот за атеизм и его пропаганду могут и головы лишить.
К тому же я понимал, насколько сильно отличаюсь от местных, и говором, и поведением, так что усердствовал в вере не просто так, а чтобы ни у кого не было оснований назвать меня бесноватым или одержимым.