Божий суд закончился смертью истца, и все обвинения с меня, разумеется, были сняты, но ублюдок добился-таки своего. В Можайске мне, похоже, придётся задержаться. Теперь и подорожная не нужна, и почтовые лошади.
Я сделал несколько неуверенных шагов, зажимая рану ладонью. Кровь капала из-под пальцев, порезал он меня от всей души. Чьи-то руки подхватили меня под мышки, понесли, начали раздевать прямо на ходу. Страшно или больно не было, мне было обидно, что я подставился так глупо, по-детски. Нужно было сразу рубить негодяю голову и лететь в Псков, а не заниматься чёрт знает чем. Не надо было давать никаких обещаний. Врага надо давить, без пощады. Ну, зато выводы я сделал. Впредь будет мне наука.
Глава 24
Проснулся я с полным спектром ощущений от полученной раны, и стоило мне только раскрыть глаза, как чьи-то заботливые женские руки поднесли мне горькое и неприятное питьё.
— Ты что… Ангел? — спросил я, узнав в своей сиделке Евдокию.
Она засмущалась, покраснела.
— Молчи, — приказала она, и я с удовольствием выполнил её пожелание.
Каждое слово требовало приложить кучу усилий. Всё, чего мне сейчас хотелось, так это попить обычной колодезной воды, сходить до ветру и лечь спать дальше. Предательская слабость растекалась по всему телу, похоже, крови с меня натекло, как с доброго поросёнка.
— Государь шибко гневался… — сказала Евдокия. — И на тебя, и на воеводу. Насилу его государыня успокоила…
Я молча слушал, любуясь румяным лицом девушки. Евдокия тихонько рассказывала.
— Государыне легче уже стало, за твоё здравие молилась, — сказала она. — Меня отправила за тобой ухаживать.
Ну да, то, какими глазами смотрела на меня Евдокия в царицыной светёлке, заметил бы даже слепой. А уж государыня, знающая своих приближённых девушек, как облупленных, и вовсе.
Евдокия рассказала мне про поездку на богомолье, про Можайск, про то, как они вынуждены были остановиться здесь, не доезжая до Москвы, потому что царице стало плохо, про здешних кухарок, про упрямого воеводу, про то, как её попытались обмануть на рынке, про всё. Я большую часть пропускал мимо ушей, но её голос успокаивал и убаюкивал, и поэтому она продолжала говорить.
Я же прокручивал в голове вчерашний бой, понимая, что подставился сам. Позабыл, что дерусь не с честным воином, который не станет бить в спину, а с лесным татем, разбойником, у которого понятие о чести напрочь отсутствует. Даже при том, что это был не просто поединок, а поле, Божий суд.
Излишний гуманизм жителя двадцать первого века меня чуть не погубил, и я понял, что надо от него избавляться. Всё-таки на дворе совсем другая эпоха, где люди убивают друг друга без лишней рефлексии.