Мне всё-таки хотелось поскорее добраться до Москвы, а не возиться с тяжбами и судами.

Москва… Современную мне Москву я не очень-то любил. Шумная, торопливая, многолюдная. А вот на здешнюю Москву поглядеть было крайне любопытно. Даже как туристу, просто сравнить две столицы. Поэтому прибытия туда я ждал с нетерпением, хоть и не совсем представлял, что буду там делать, и как буду проникать на аудиенцию к государю.

Я ведь обычный новик, не воевода и даже не полноценный боярин. Обычный служилый человек, боярский сын, городовой дворянин от Владимира. В жильцы на Москве не записан, то есть, службу нести обязан не рядом с царём, а на порубежье или в гарнизоне, особых заслуг не имею. Для такого попасть на аудиенцию к царю всё равно что обычному лейтенантику из дальнего гарнизона попасть к Верховному Главнокомандующему, проездом находясь в Москве. Почти нереально, короче.

Но попадать к нему надо. Не мытьём, так катаньем. Я чувствовал себя обязанным предупредить государя обо всех возможных проблемах. Вот только здравомыслие твердило мне, что делать это нужно не раньше, чем я войду в доверие. Не то получится, что я доложу, например, о грядущей измене Курбского, царёва любимца, а меня и спросят. Пошто на князя клевещешь, собака? На дыбу его, расскажешь, кто надоумил такие вещи говорить. А на дыбу мне не хотелось. Или про будущую смерть царицы. Все мы в руках Божьих, а ты, значит, колдун, если на судьбу царицы Настасьи ворожить затеял, на дыбу. Это в лучшем случае, в худшем — сразу на кол или в прорубь, если погода будет позволять.

Вот я и думал, как лучше сделать, чтобы и рыбку съесть, и всё остальное, то есть, остаться живым, здоровым и невредимым. Всё осложнялось ещё и тем, что в датах я откровенно плавал. Позабылось всё за столько лет, а экспертом по русскому Средневековью я никогда себя не считал. То есть, я помнил основные вехи, взятие Казани, Астрахани, Ливонскую войну, опричнину. Но не в таких подробностях, чтобы можно было от чего-то оттолкнуться.

Вскоре за лесом начал подниматься розовый рассвет, и я растолкал дядьку. Утро выдалось зябким, на траве выпала роса, но я всё равно скинул рубаху и сходил до ручья, умылся ледяной водой. Заодно и взбодрился после дежурства.

Дядька выбрался из шалаша, зевая и потягиваясь.

— Ну что, Никит Степаныч, сбираться будем? — спросил он, заранее зная ответ.

— Будем, — спешно натягивая рубаху на мокрое тело, сказал я.

Старуха так и сидела, раскачиваясь из стороны в сторону и напевая что-то заунывное. Похоже, начала догадываться о судьбе своего Ефимки и его друзей.