— Евгенич, — обратился старший тренер нашей возрастной категории к своему помощнику, — зачем ты остановил? Ну, подумаешь, нокдаун.
— Ладно, чего там теперь уже, тем более по тебе мы решение уже приняли, — успокоил меня Петрович.
Или напряг? Хз, какое они решение приняли! Костя свой предпоследний бой тоже проиграл, и проиграл его Игорю. А Игорян с двумя поражениями — лучший!
Последний раунд с Цзю решил не извращаться, а просто показать красивый бокс. А чего, раз они уже решение приняли? Костя был солидарен со мной, из-за проигрыша у него появился стимул дополнительный. Заруба у нас была все три раунда, мне прилично досталось, но и я подсветил оба глаза сопернику. Судьи даже заспорили, кто победил. Совещались минут пять. Решили — ничья. Редкая тут.
— Победила дружба, — шлепаю корейца по плечу, радуясь. — Буду рассказывать потомкам, как ты отполз от поражения в бою со мной.
— Шам отполз, — не вынимая капы, прошепелявил кореец, ни слова не знавший по-корейски.
Вру, я его научил паре слов, например, он на обеде сейчас, попробовав уху, выдал поварихам:
— Мащиссоё!
В переводе — вкусно!
— Тувинец, чо ль? И когда вы русский язык выучите? — неделикатно спросила повариха.
— Мичин ном! Чугыллэ? — тут же ответил Костя и спросил у меня. — Толя, а как будет расист по-корейски?
Костина фраза в переводе означала: «Чокнутая? Хочешь умереть?»
Ну а что? Если я других слов не знаю, выучил лет в восемнадцать ругательства на двадцати языках, до сих пор в памяти. Как и некоторые другие вещи. Например, я знаю что «цистозира» — самая крупная водоросль на черноморском побережье. Это в меня биологички запихнули на первом курсе. Пока я их клеил, а они клеились, учились, готовясь к зачету. Ещё помню «коломна вертебре» и «ос фронталес», эти знания от медичек. Что фразы означают, не знаю, просто запомнил, когда они строение скелета изучали. Как писал Даниил Хармс: «Память — это вообще явление странное. Как трудно бывает что-нибудь запомнить и как легко забыть! А то и так бывает: запомнишь одно, а вспомнишь совсем другое. Или: запомнишь что-нибудь с трудом, но очень крепко, и потом ничего вспомнить не сможешь. Так тоже бывает. Я бы всем советовал поработать над своей памятью», — процитировал вслух я рано ушедшего гения.
— Вот учись, тундра! Чуть ли не стихами говорит мальчик! — поставила меня в пример повариха. — Интересно, откуда только знает?
— Мне, Анатолий, тоже интересно, где вы могли Хармса почитать? — неожиданно спросил у меня подкравшийся фронтовик. — Причем не детские его произведения?
— В поезде слышал и запомнил, — похолодев, но сделав легкомысленный вид, ответил я, заодно вспоминая, реабилитировали ли Хармса до перестройки? Умер-то он в лагерной психушке, здесь в Ленинграде во время блокады. И немудрено, что ленинградцы, кое-кто, его и знает.