И так тянулось время по заведенному порядку — рабы смотрели на господ, как те живут, и потихоньку, поколение за поколением, век за веком перенимали знания и культуру, пока до собственной государственности через семь столетий не «созрели». А «господа» при этом потихоньку менялись, причем не местные остзейские бароны, немцы по своему происхождению, а «сюзерены», так сказать верховная власть. В южной Эстонии и на островах епископы и ливонские рыцари с комтурами и магистрами, в растущих городах «балом» заправляла торговый «союз» германских городов на Балтике — знаменитая Ганза, с которой местные орденские власти разумно не захотели ссориться, понимая какими проблемами «огребутся».
Прошло три с половиной века, пока царь Иван Грозный не решил с Ливонским орденом всерьез разобраться, до полного его сокрушения. Последнее ему удалось проделать, только плодами победы не смог воспользоваться — сразу в эту борьбу включились датчане со шведами, да поляки с литвинами. А еще последний магистр ордена себе «кусок» порядочный урвал, проведя «приватизацию» Курляндского герцогства в своекорыстных интересах, основав династию Кетлеров. Претенденты «бодались» серьезно добрые полвека, пока все земли вплоть до Риги не оказались под властью «трех золотых корон». Вот только шведская власть продержалась чуть больше столетия, при них немецкие дворяне и городские верхушки даже в Дерпте университет создали для своих отпрысков. Но царь Петр Алексеевич, позже объявленный императором, взял и «прорубил окно в Европу», причем буквально топором — очень уж любил монарх собственными руками корабли строить. И земли хоть и завоевал, но при подписании мира выплатил «отступного» в виде нескольких миллионов талеров. Состоялась обычная сделка — шведы продали свои завоеванные владения, а русские формально приобрели у них опять же завоеванные земли. Остзейские бароны охотно присягнули уже на верность императорам Всероссийским, жизнь же покоренного их предками местного населения мало в чем изменилась…
— Не о том сейчас нужно думать, не о том — хотя в уме держать постоянно надобно. Тут за лето все решится — если рыцари восстание в Саккале подавят, то все, конец. В следующем году дружины просто не придут — после поражения на Калке у русских князей начнется междоусобица.
Шипов уселся на топчане, в «костюме» библейского Адама до его грехопадения. Хмыкнул, прекрасно понимая, что от неимоверной за эти дни усталости в бане его не просто разморило, вырубило основательно, так что мыли уже спящего, и таким же «тюфяком» сюда принесли. На полатях сено не было разбросано, а уложено в большую «перину» из «новины» — льняной серой ткани, неиспользуемой ранее. И укрыт был мягким одеялом из беличьих шкурок (сколько несчастных грызунов на такое «покрывало» ободрали, страшно представить) — успели сшить пододеяльник по его заказу. И подушка мягкая — но тут в жертву уже домашняя птица пошла, а где еще пух брать. Так что комфорт по нынешним временам немыслимый, к тому же дымом не тянет, и дерьмом не пахнет — прямо-таки благодать.