Это была уже не история, а семейная сага, часть его жизни.

— После войны снова подъём. Восстановили всё. А потом и космос. В космос полетел первый спутник. Потом и первый человек в мире — Гагарин. Это была наша общая победа, Петь. Всего народа. После всех страданий, мы были первыми в мире. Это доказывало, что наш путь верный, что жертвы были не зря.

Он умолк, глядя в пустоту. В его словах не было слепого восхваления. Была сложная, выстраданная правда человека, который принимает историю своей страны целиком: и триумф, и боль, не отделяя одно от другого.

— А потом я попал сюда. В шестьдесят третьем. Что там было дальше — я знаю только по обрывкам, по рассказам тех, кто провалился сюда из ещё более позднего времени. На Луну, слышал, слетали уже американцы. А на Марс, говорили, только в середине двадцать первого века сподобились.

В кузове воцарилась тишина, нарушаемая только рёвом мотора и скрежетом камней под колёсами. Я переваривал услышанное. Полвека. Всего полвека с моего бегства, и какой адский, титанический путь прошла страна. Революция, террор, невиданная война, невиданные победы. И космос. Они действительно дотянулись до звёзд.

Я смотрел на Яна, на его усталое, обветренное лицо, и понимал, что он видел слишком много. Он был свидетелем того, как история перемалывает людей, как идеалы превращаются в прах, а надежды — в пепел. Его слова, такие простые и безжалостные, были эхом той эпохи, что навсегда оставила свой след на лице моей страны.

— А мои товарищи… — начал я и замолчал, не зная, как сформулировать. — Те, кто верил в революцию ещё до неё. Что с ними?

Ян посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— По-разному, — сказал он наконец, отводя глаза. — Кто-то, наверное, стал героем, крупным чиновником, академиком. А кто-то… — он снова замолчал, и пауза была красноречивее любых слов. — Революция, Петь, она, как медведь: сначала может обнять, а потом переломать кости. Особенно в конце тридцатых, при Сталине. Многих старых большевиков, тех, кто начинал с Лениным ещё в подполье, объявили «врагами народа», шпионами, вредителями… и расстреляли. Партия пожирала своих детей. Так что твои знакомые… — он пожал плечами. — Возможно, они умерли славно на своей войне. А возможно, их стёрли в лагерную пыль как «предателей».

Это было то, чего я боялся услышать.

Я закрыл глаза, пытаясь представить их лица, их голоса. Серёжа — с его горящими глазами, с его верой в светлое будущее. Михаил — с его тихой интеллигентностью, с его любовью к книгам и идеям. Могли ли они, такие разные, но одинаково преданные своей мечте, выжить в этом аду? Или их души были растоптаны, их тела уничтожены, а их имена стёрты из памяти?