И вновь короткий коридор, но на этот раз иной. Давящая каменная громада сменилась более узким, но обжитым проходом. Воздух здесь был теплее и суше, пахнул озоном, древесной пылью и слабым запахом табака. Вместо чадящих факелов его освещали тускловатые электрические лампы под жестяными колпаками, соединённые друг с другом витым чёрным шнуром. Он змеился по потолку, словно ядовитая гадюка, бросая неровные прыгающие тени на стены, обитые потертой тёмной тканью.
Когда мы добрались до конца прохода, конвоир внезапно преобразился. Его грубая уверенность куда-то испарилась. Он чуть сгорбил плечи в подобострастной сутулости и с почтительным замиранием пару раз стукнул костяшками пальцев по массивной дубовой двери и, немного отворив, гаркнул:
— Herr Oberst der Gefangene ist gebracht worden, — пробасил он, и его голос, обычно похожий на скрежет камня, неожиданно приобрёл оттенок подобострастия и робости.
Не дожидаясь ответа, он резко открыл дверь до конца и, толкнув меня в спину, буквально вбросил в помещение.
Глава 9
Три вопроса.
Я очутился в ярко освещённом кабинете. После полумрака коридора свет показался ослепляющим. Воздух ударил в нос резким запахом хорошего табака, старой полированной древесины и кожи. Стены были сплошь обшиты тёмными дубовыми панелями, на которых играли блики от массивной лампы с зелёным абажуром, стоявшей на большом письменном столе.
За массивным дубовым столом, похожим на бастион, сидел седовласый господин. Его поза была идеально прямой, выправка — безупречной. Даже здесь, в этом кабинете, она выдавала в нём кадрового военного до последней ниточки. На переносице сидело пенсне в тонкой металлической оправе, за стёклами которого поблёскивали внимательные пронзительно-острые глаза холодного серого цвета. Они были прикованы не к бумагам, а к странному плоскому предмету, лежавшему перед ним на столе.
Это был не фолиант и не журнал. Это был тёмный матовый прямоугольник, похожий на отполированный сланец или накладку из чёрного стекла. Вдруг его поверхность ожила, излучая ровное холодное сияние, от которого пенсне полковника бросало на его лицо призрачные блики. На этой светящейся плоскости ровными, бездушными рядами возникали и сменяли друг друга аккуратные, идеально ровные письмена готическим шрифтом. Словно это был экран синематографа, уменьшенный до размеров книги, но без видимого проектора, без плёнки, без какого-либо понятного источника изображения. Это была чистая тревожная магия, заключённая в холодный предмет.
Хозяин кабинета, не отрывая взгляда от мерцающих символов, сделал несколько лёгких касаний по поверхности стола рядом с устройством. Свет погас, оставив после себя лишь матовый чёрный прямоугольник. Только теперь он поднял на меня взгляд. Его лицо было испещрено морщинами, каждая из которых казалась высеченной долгом и решимостью.