В углу, отдельно от других, сидела девочка. Ей можно было дать и двенадцать, и двадцать пять — не поймёшь. Кукольное лицо, неестественно гладкая кожа и глаза… взрослые, страшные глаза, которые смотрели сквозь тебя, сквозь стены, сквозь время.
Я замер. Ян, перехватив мой взгляд, тихо сказал:
— Из застывших. Здесь таких много. Работать могут, а расти — нет. Страшно, да?
Марк говорил о детях, которых встраивают в систему, чтобы они не сошли с ума. Он назвал это «милосердием легиона». Милосердие… Я смотрел на эту девочку с пустыми глазами и думал: где та грань, за которой забота превращается в использование? И есть ли она вообще в этом мире?
Клаус и Дитер без лишних слов ушли в ниши с женщинами, будто делать рутинную, но необходимую процедуру. Ковальчук мялся, краснел, но пошёл за ними — ему надо было доказать, что он взрослый.
Ян сел у входа на грубую скамью, достал сигарету. Я сел рядом.
— Не хочешь? — спросил он, кивнув в сторону ниш.
Я покачал головой.
— Умный, — сказал Ян без насмешки. — Я тоже редко. Ещё с той жизни привык, что это не просто так. Там, откуда я, за это можно было и по башке получить, и на комсомольском собрании могли пропесочить. А тут… — он кивнул в сторону ниш, — тут это как мясо купить. Только мясо иногда смотрит на тебя так, что потом год снится.
Мы выбрались из лупанария, и ночной воздух ударил в лицо — резкий, холодный. Выстуженный степным ветром, он выдувал из лёгких спёртую вонь подвала. Ковальчук плёлся позади, понурив голову, Клаус и Дитер шагали молча, каждый погружённый в себя, словно заперли внутри всего, что видели. Ян закурил на ходу, предложил мне пачку, но я снова лишь покачал головой. Луна висела над каструмом — сине-зелёная, чужая, равнодушная, и я поймал себя на мысли, что глаза той девочки были такими же: пустыми, застывшими в вечности, как и ее тело.
В казарме было тихо. Краузе не спал — сидел у окна, курил, глядя на луну. Когда мы вошли, он перевёл взгляд на меня. Спросил без слов, одними глазами.
Я покачал головой. Ничего важного.
Он кивнул и отвернулся к окну. Разговор был окончен.
Глава 27
Пепел над каструмом
Сон, в который я провалился после возвращения из лупанария, был тяжёлым и бессвязным. Мне снились глаза той девочки — пустые, застывшие, как у античной статуи. Они смотрели на меня сквозь тысячелетия, и в них не было ни вопроса, ни ответа. Только вечность.
А потом пришёл звук.
Сначала я подумал, что это ветер. Степной ветер умеет выть по-разному: тоскливо, злобно, равнодушно. Но этот вой был иным — высоким, пронзительным, с металлическим привкусом, от которого закладывало уши. И он нарастал.